Евгений Дьяков – Лунное эхо (страница 4)

Ей снилась Анна. Не мёртвая, не страшная – живая, как прежде. Сидят они на крыльце, лузгают семечки, и Анна смеётся, запрокинув голову, совсем как в детстве. Марина просыпалась с лёгким сердцем, ещё не понимая, где явь, а где сон. А потом вспоминала – и камень в груди становился тяжелее.

Она пробовала не спать. Сидела у окна, глядела на луну, считала удары сердца. Но сон всё равно приходил, и с ним – Анна.

Однажды, в безлунную ночь, Марина решилась пойти на кладбище.

Могила Анны была скраю, у самого обрыва. Простой деревянный крест, уже потемневший от времени, покосился. Марина долго стояла над ним, не зная, зачем пришла. Хотела что-то сказать – и не могла. Слова застревали в горле, как кости.

Она простояла до рассвета, а потом повернулась и ушла. И больше никогда не приходила.

В море она чувствовала себя иначе. Там не надо было думать. Там были только сети, весла, холодная вода и рыба, бьющаяся в ячеях. Рыбаки на пристани дивились: «Ишь ты, жёнка, а одна управляется!» Марина молча грузила улов на телегу и увозила в посёлок.

Деньги копились в жестяной банке под половицей. Тратить их было не на что. Еда – рыба да хлеб, одежда – старая, ещё мужнина, перешитая на себя. Иногда соседки забегали за солью или за рыбой, но надолго не задерживались – Марина смотрела так, что хотелось уйти.

Только старуха Агафья не боялась её взгляда.

С соседями она почти не общалась. К ней ходили только за солью да за рыбой – промышляла она не хуже мужиков, и даже самые опытные рыбаки признавали: «Маринка сеть поставит – рыба сама в руки просится». Но в гости никто не звал, да она и не напрашивалась.

Иной раз в безлунные ночи из её избы доносился глухой, ровный стук – словно кто-то сидел и мерно бил кулаком в стену. Соседи крестились, но не ходили проверять.

Это Марина, сидя на лавке, била себя кулаком в грудь. В то самое место, где лежал камень. Ей казалось: если бить достаточно долго, камень расколется. Но он только глубже врастал в мясо. Стук отдавался в промёрзших брёвнах, и соседям чудилось, что бьют по стене.

Однажды, в метель, когда ветер выл так, что, казалось, сама земля стонет, к Марине постучалась старуха Агафья. Принесла солёной рыбы, села на лавку, долго молчала, а потом сказала:

– Ты бы простила себя, Марина. Легче станет.

Марина посмотрела на неё так, что Агафья попятилась к двери.

– Мне прощать нечего, – сказала Марина. – Я никого не убила, не обездолила.

Агафья перекрестилась и ушла. Больше не приходила.

***

Агафья шла домой медленно, опираясь на клюку. Ноги вязли в снегу, ветер бросал в лицо колючую крупу, но она не замечала. Перед глазами всё ещё стояло лицо Марины – замкнутое, чужое, будто вырезанное из дерева.

«Никого не убила, не обездолила», – сказала она. Агафья вздохнула.

Дома было пусто. Она затопила печь, села на лавку, долго смотрела на огонь. Вспоминала мужа, Петра, – как он уходил в море в последний раз, как махал рукой с пирса. И сыновей – Ивана да Митяя, оба моложе её теперешней, оба на дне залива.

Она тоже видела их иногда. По ночам, когда луна заглядывала в окно, они приходили – стояли в углу, смотрели молча. Не пугали, не звали. Просто были. Агафья привыкла.

– Прости, Господи, – прошептала она. – Не умею я, как Маринка. Не могу камня в себе носить.

Она перекрестилась и легла спать. И в эту ночь ей приснился муж. Он стоял на пирсе, улыбался и махал рукой. Агафья во сне заплакала, а проснувшись, почувствовала облегчение – впервые за много лет.

***

В тот же год, ближе к осени, Марина впервые заметила, что за ней ходят.

Не люди – тени. По краям зрения. Стоит обернуться – исчезают. Сначала она думала – глаза устали, работа тяжёлая. Но потом тени стали плотнее, отчётливее.

Однажды, возвращаясь с моря в сумерках, она увидела на берегу женскую фигуру. Стояла спиной, глядела на воду. Платье – точь-в-точь Аннино, то самое, ситцевое, в котором её хоронили.

Марина окликнула: – Анна?

Фигура не обернулась. Только покачнулась и растаяла, как туман.

Марина долго стояла на берегу, глядя на пустое место. Сердце колотилось где-то в горле. Но странное дело – страха не было.

– Приходи, – сказала она тихо. – Если хочешь. Я не боюсь.

Никто не ответил.

VI. Смотритель

Игнатий Бесфамильных, смотритель маяка, знал Марину давно – как и все в посёлке. Знал, что она вдова, что живёт одна, что промышляет в море не хуже мужиков. Знал и то, что бабы её сторонятся, а мужики поговаривают: «Тяжёлая баба, в себе тяжесть носит».

Но впервые он увидел её по-настоящему в тот год, когда штормы были особенно лютыми.

Осень выдалась ветреная, море ходило ходуном, и после одного из таких штормов Игнатий пошёл вдоль берега – проверить, не выбросило ли где лодки, не порвало ли сети.

Он увидел её издали. Женщина стояла по колено в ледяной воде, тянула сеть, полную рыбы. Карбас покачивался рядом, но она не обращала на это внимания – только тянула, медленно, упрямо, будто спорила с морем.

Игнатий замер. Он много раз видел, как рыбачат мужики, но женщина одна – такого не случалось. И не просто женщина – худая, жилистая, с лицом, которое не выражало ничего. Ни злости, ни усталости, ни радости от улова. Пустота.

Она вытащила сеть, ловко перекинула в карбас и уже собралась отчаливать, когда Игнатий окликнул её:

– Помочь?

Она обернулась. Взгляд её скользнул по нему равнодушно, будто он был камнем или кустом.

– Не надо, – сказала коротко и оттолкнулась веслом.

Игнатий стоял на берегу, смотрел, как карбас уходит в море, и думал: что за тяжесть в её глазах?

Дома он рассказал жене. Та вздохнула:

– Маринка-вдова. Тяжёлая она. Говорят, у неё в избе по ночам стучат.

– Стучат?

– Ну да. Будто кто-то в стену бьёт. Соседи крестятся, а проверить боятся.

Игнатий промолчал, но запомнил. А через несколько лет, когда по посёлку поползли слухи о двойниках, о «лунном эхе», он вдруг вспомнил ту встречу. И взгляд её – пустой, проваленный внутрь.

«Что ты носишь в себе?» – подумал он тогда.

И записал в хронике:

«Есть вдовица Марина. Глаза – как лёд. Боюсь, к ней эхо придёт не с миром».

VII. Перед явлением

Девятнадцать лет – долгий срок. Долгий, чтобы привыкнуть к пустоте. Долгий, чтобы забыть. Марина почти забыла. Почти.

К исходу осени 1841 года она вдруг почувствовала: что-то меняется.

Воздух стал гуще, тяжелее. Дышать им было трудно, будто в лёгкие вместо воздуха вливалась вата. Луна, всходившая над Щельёй, останавливалась теперь не на час, не на два – на целые сутки. Старухи зашептались: «Открывает ухо, открывает. Кто не досказал – доскажет, кто не доплакал – доплачет».

Марина не слушала. Она сидела в своей избе, глядела на лунную дорожку на полу и ждала.

Она не знала, чего ждёт.

Но каждую ночь, засыпая, слышала шаги. Лёгкие, быстрые, женские. Шаги Анны.

За три дня до пика к ней пришёл Игнатий Бесфамильных.

Марина открыла дверь, увидела его и удивилась – они не были знакомы, только видели друг друга издали.

– Чего надо? – спросила она.

Игнатий долго молчал, мял в руках шапку. Потом сказал:

– Я смотритель маяка. Хронику веду. Про эхо это… про двойников. В вашей семье, говорят, горе было. Анна, сестра ваша, померла не своей смертью. Шепчутся люди.

Марина побелела.