Евгений Дьяков – Лунное эхо (страница 3)

Она повернулась и вышла, не оборачиваясь. Анна осталась стоять с иконой в руках, и слёзы текли по её щекам.

Дома Марина села на лавку и просидела до вечера, глядя в одну точку. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как муха о стекло: «Никогда. Никогда. Никогда».

Ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок, и впервые за много лет позволила себе вспомнить. Всё. Каждую мелочь. Как мать отдавала Анне последний кусок. Как улыбалась только ей. Как смотрела сквозь Марину, будто та была пустым местом.

А ещё вспомнила другое. Анну, маленькую, с леденцом в руке. «На, ешь, только маменьке не сказывай». Анну, которая заступалась за неё перед матерью. Анну, которая делилась последним платком.

«Она не виновата, – подумала Марина. – Она просто… она просто любила. А я…»

Мысль оборвалась. В груди заныло – глухо, тяжело. Тот самый камень, который рос в ней все эти годы, вдруг стал нестерпимо острым.

К утру она приняла решение. Не обдумывала, не взвешивала – просто встала и пошла за плетень, туда, где росла высокая, пятнистая трава.

Болиголов.

IV. Хлеб

Болиголов она нашла за огородом, у покосившегося плетня. Знала, где растёт: мать когда-то гоняла их с Анной от этого места, грозилась выдрать крапивой. «Дурная трава, скот от неё дохнет».

Растение было высокое, с тёмными пятнами на стебле, пахло мышиным помётом – противно, тошнотворно. Марина нарвала целый узел – руки дрожали. Не от страха, не от тяжести – от решимости.

Сушила корни три дня, прячась в чулане. Корни были толстые, похожие на морковь, но белёсые, с неприятным запахом. Толкла в ступе – медленно, сосредоточенно, с тем же выражением лица, с каким штопала мужнины портки. Пыль получилась сероватая, горькая, чуть сладковатая. Марина лизнула кончиком языка – и долго не могла смыть горечь. Она осела на нёбе, въелась в слюну, и до самого вечера Марине казалось, что во рту у неё – тлен.

В ночь перед тем, как печь хлеб, она сидела у окна, глядела на луну, и думала. Вспоминала Анну – не ту, что стояла сейчас с иконой, а маленькую, с леденцом в руке. «На, ешь, только маменьке не сказывай».

«Она добрая, – думала Марина. – Всегда была добрая. И мать её любила. И муж. И дети. А меня никто. Никогда».

Она встала, подошла к чулану, где лежал порошок. Взяла в руку, поднесла к лицу. Пахло смертью.

«А если я ошибаюсь? Если она не съест? Если кто другой съест?»

Она тряхнула головой, отгоняя сомнения. Завернула порошок обратно в тряпицу и легла спать.

Утром встала затемно, затопила печь. Замесила тесто круто, положила болиголова щедро – пусть уж наверняка. Когда месила, думала о другом: о том, как хорошо будет, когда Анны не станет. Как она, Марина, наконец станет старшей. Как мать, если видит с небес, поймёт, что ошиблась.

Но мысли эти были чужими, плоскими, не грели.

Посадила в печь ухватом, села на лавку, сложила руки на коленях и стала ждать. В печи потрескивали дрова, пахло ржаным духом, и на мгновение Марине показалось, что она снова маленькая, что мать жива, что они с Анной сидят на полатях и ждут, когда поспеют первые пироги.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.

Когда хлеб подрумянился, Марина вынула его, завернула в чистое полотенце и пошла к сестре.

***

Анна встретила её у порога – удивлённая, но радостная. Они редко виделись в последние годы, Марина всегда находила повод отказаться. А тут пришла сама.

– Маринушка, – всплеснула руками Анна, – какими судьбами?

– Хлебца вот испекла, – сказала Марина. Голос не дрогнул. – Свежего, горячего. Погляжу я на тебя – совсем исхудала. Поешь, сил набирайся.

Анна взяла хлеб, отломила горбушку, зажмурилась от удовольствия. Вкусно. Как в детстве.

– Вкусно-то как, – выдохнула она. – Спасибо, сестрица.

Марина молчала, глядя, как двигаются Аннины губы, как ходит кадык на худой шее. Смотрела и не чувствовала ничего. Ни торжества, ни злобы, ни сожаления. Только тупую, ровную пустоту в груди, где совсем недавно ворочался камень.

Анна съела ломоть до последней крошки. Облизнула пальцы, улыбнулась.

– Ты бы чайку попила со мной, Маринушка.

– Некогда, – ответила Марина. – Дома дел невпроворот.

И ушла, не прощаясь.

В ту ночь Марина не сомкнула глаз. Сидела у окна, смотрела на луну и слушала, как в груди у сестры – она знала, слышала сердцем – разгорается огонь. Болиголов жжёт изнутри медленно, без крика. Сначала немеют пальцы, потом поднимается сухота во рту, потом начинает кружиться голова, и человек засыпает – но уже не просыпается.

Она представила, как Анна мечется в постели, как хватает ртом воздух, как зовёт Матвея, а Матвея нет, только дети малые спят в соседней горнице. Или не спят – может, проснулись, смотрят на мать и не понимают, что происходит.

Марина зажмурилась, прогоняя это видение.

– Не моё дело, – прошептала она. – Не моё.

К утру оделась и пошла к сестре.

Анна лежала на кровати, аккуратно сложив руки на груди. Лицо было спокойное, чуть удивлённое – будто она уснула и увидела сон, которого никак не ждала. На столе стояла кружка с недопитым чаем, лежала краюха хлеба, от которой Анна отломила всего один ломоть – остаток был прикрыт рушником.

В горнице, на лавках, сидели трое мальчишек. Старший, лет двенадцати, смотрел на Марину большими, сухими глазами. Средний уткнулся лицом в колени. Младший, лет пяти, спал – не проснулся, когда мать умирала.

Марина постояла над сестрой, потрогала холодный лоб.

– Вот и всё, – сказала она шёпотом. – Теперь я старшая.

И заплакала. Впервые за все эти годы.

Она плакала и чувствовала, как камень в груди – тот самый, угловатый, тяжёлый – не исчезает, а лишь меняет форму. Из острого, режущего он становился гладким, обкатанным, как морская галька. Она поняла: это не конец. Это начало долгого пути, по которому ей предстоит идти девятнадцать лет – пока луна снова не откроет ухо.

V. Пустота

После смерти Анны жизнь вошла в прежнюю колею. Почти.

Марина не чувствовала облегчения. Она думала: когда Анны не станет, камень упадёт. Но камень не упал. Он остался на месте, только стал другим – не острым, не режущим, а гладким, круглым, обкатанным, как морская галька. Она носила его в груди и удивлялась: почему не легче?

Сыновья Анны по закону перешли к ней, но жить в её доме не захотели. Старший, Петро, сказал, глядя мимо неё:

– Мы к бабке Марфе пойдём. Она возьмёт.

Марина кивнула. Ей было всё равно.

Ребятишек разобрали родственники – кого куда. Дом Анны, по закону, отошёл Марине, но она не спешила в него переезжать. Жила в своей избе, на отшибе, и только через месяц, когда поняла, что так и не может избавиться от камня, перебралась в сестрин дом.

Зачем – не знала сама. Может, думала, что стены помогут. Может, хотела быть ближе к тому месту, где Анна жила, дышала, смеялась.

В доме было пусто. Аннины вещи лежали нетронутыми – платки, сарафаны, детские рубашонки. Марина долго не решалась к ним притронуться. А когда решилась – нашла в комоде тот самый образок.

«Одигитрия» смотрела с почерневшей доски строго, без утешения. Марина повесила икону в красный угол, но молиться перед ней не могла – слова застревали в горле.

По ночам ей снилась Анна. Не мёртвая, не страшная – живая, как прежде. Снилось, что они сидят на крыльце, грызут семечки и болтают о пустяках. Марина просыпалась с лёгким сердцем, а потом вспоминала – и камень становился тяжелее.

Она пробовала работать – думала, что усталость прогонит сны. Вышла в море одна, на карбасе, поставила сети там, где мужики боялись ставить из-за подводных камней. Вернулась с уловом – полная лодка трески. Рыбаки на пристани качали головами: «Ну и силища в этой жёнке!» А она смотрела на рыбу и думала: «Анна бы похвалила».

И снова становилось тяжело.

Годы текли.

Марина старела, скупела лицом и душой. В зеркало старалась не глядеть – боялась увидеть там не себя, а Анну. Но однажды, в сумерках, когда свет падал косо, поймала своё отражение и замерла.

Она стала похожа на мать.

Те же скулы, тот же холодный взгляд, те же плотно сжатые губы. Только волосы поседели раньше времени.

– Старуха, – сказала она своему отражению. – Старая, злая старуха.

Отражение молчало.

Она не считала годы – они текли сами, как вода сквозь пальцы. Иногда, возвращаясь с моря, Марина останавливалась на пригорке и смотрела на посёлок. Избы лепились к скалам, из труб вился дым, где-то лаяли собаки, дети бегали по берегу. Обычная жизнь, которую она давно перестала замечать.

Но по ночам, когда луна заглядывала в окно, всё возвращалось.