Евгений Дьяков – Лунное эхо (страница 2)

И от этой доброты делалось ещё горше. Анна не виновата, что мать любит только её. Но легче от этого не было.

К десяти годам Марина научилась не ждать. К двенадцати – не просить. К шестнадцати – смотреть на сестру с ровным, ледяным спокойствием, под которым копилось то самое – круглое, тяжёлое.

Она не ненавидела Анну. Нет. Ненависть – это чувство, горячее, живое. А у Марины внутри была пустота, в которой иногда, как тлеющий уголёк, вспыхивала зависть. Зависть к тому, как легко Анна смеётся, как быстро находит общий язык с людьми, как смотрит на мир – открыто, доверчиво, будто мир обещал ей только хорошее.

Но была и другая память. Изредка, в минуты, когда Марина позволяла себе вспоминать, перед глазами вставало другое: Анна, ещё девчонка, тайком суёт ей за пазуху леденец, украдкой от матери. «На, ешь, только маменьке не сказывай». Или как заступается, когда Марина разбила крынку: «Я разбила, я и виновата». Не для виду, не для похвальбы – она вправду была добрая.

Но доброта Анны только подчёркивала: Марина – лишняя. Даже любовь сестры не могла согреть, потому что исходила не от той, от кого нужно.

Когда Анна выходила замуж – за крепкого, непьющего вдовца Матвея, – Марина стояла в толпе соседей и улыбалась. Анна была красивая в этот день: платье ситцевое, в волосах ленты, щёки румяные. Матвей глядел на неё и не мог оторвать влюблённого взгляда.

Марина смотрела и думала: «Почему ей всё, а мне ничего?»

У неё самой жениха тогда ещё не было. Потом объявился – старше на двадцать лет, с разорённым подворьем да с кулаками, тяжёлыми, как сковороды. Мать перекрестила и сказала:

– Иди, не перечь.

Марина попыталась просить. Впервые в жизни.

– Маменька, он же пьёт. Он бить будет.

Мать посмотрела на неё тем самым взглядом – сквозь.

– А ты не перечь, бить и не станет. Иди, кому сказано! Не век тебе в девках на моей шее сидеть.

Марина пошла.

II. Муж

Он избил её в первую же неделю.

Вернулся пьяный с чьих-то именин, придрался к тому, что уха холодная. Марина молчала – она уже знала, что с пьяными лучше не спорить. Но молчание разозлило его ещё больше.

– Ты чего молчишь, как рыба? Слова от тебя не допросишься!

Кулак врезался в скулу. Марина отлетела к печи, ударилась спиной, но не вскрикнула. Только смотрела на него снизу вверх – тем самым взглядом, каким мать смотрела сквозь неё.

– Ещё раз так посмотришь – убью, – пообещал он и ушёл спать.

Она сидела на полу до утра, трогая распухающую скулу, и думала: «Мать знала. Знала, что так будет. И отдала».

Утром муж проснулся трезвый, увидел её лицо и завыл. Валился в ноги, просил прощения, клялся, что больше никогда. Марина смотрела на него и молчала. Она уже знала: это будет повторяться.

Так и вышло.

***

Годы текли, как вода сквозь пальцы.

Муж пил. Когда напивался – бил. Когда трезвел – валялся в ногах, выл истошно, захлёбываясь слезами, клялся… Марина научилась уходить из дома в эти дни – в амбар, к соседям, просто в поле, где её никто не найдёт. Возвращалась, когда он отлёживался, и снова жила как прежде.

Детей Бог не давал. Вернее, давал, но забирал.

Первую девочку она родила на втором году замужества. Мёртвую. Бабка-повитуха сказала: «Слабенькая очень, недоношенная». Марина лежала, глядела в потолок и молчала. Муж пришёл, посмотрел на мёртвый свёрток, перекрестился и ушёл в кабак.

Вторую – через год. Тоже мёртвую.

Третью – через два. Девочка родилась живая, кричала, сучила ножками. Марина держала её на руках три дня, не спала, не ела – только смотрела и боялась отпустить. А на четвёртый день девочка перестала дышать. Просто перестала – тихо, во сне.

Мать, пришедшая на похороны, крестилась над крошечным гробиком и говорила:

– Не угодно Господу. Видно, не твоё.

Марина стояла над могилкой и чувствовала, как внутри растёт что-то новое. Не горе. Не пустота. Камень.

Анна рожала легко, и всё сыновей. Трое здоровых парней росли в её доме, шумные, крепкие, похожие на отца. Матвей, возвращаясь с промысла, первым делом обнимал жену, а потом уже разбирал снасти да начинал хлопотать по хозяйству – крыльцо подправить, забор починить, да мало ли дел у работящего мужика по дому да подворью.

Марина иногда заходила к сестре – по делу, за солью или за рыбой. Смотрела на эту жизнь и молчала. Анна звала её к столу, угощала пирогами, расспрашивала. Марина отвечала односложно и уходила.

– Ты заходи, заходи, – говорила Анна вслед. – Не чужие ведь.

Чужие, думала Марина. Всегда были чужие.

Муж умер в одну из зим.

Нашли его поутру в овраге, застывшего, с лицом, уткнутым в снег. Снег вокруг пожелтел – знать, отнялось всё сразу, как только упал. Марина стояла над ним и не чувствовала ничего. Ни горя, ни облегчения, ни страха. Только тот самый камень в груди – твёрдый, круглый, привычный.

Осталась она вдовой – с долгами да с пустой избой.

III. Икона

Мать слегла в тот год, когда лёд на заливе стоял до самого мая. Всю зиму она кашляла, куталась в платки, грелась у печи, а к весне совсем сдала – слегла, и больше не поднялась.

Марина пришла к ней в первый же день, как узнала. Стояла в дверях, смотрела на жёлтое, иссохшее лицо, на руки, бессильно лежащие поверх одеяла, и ждала. Чего? Сама не знала. Может, взгляда. Может, слова.

Мать не смотрела. Лежала, глядя в потолок, и только иногда шевелила губами – шептала молитву. Анна сидела по другую сторону кровати, держала мать за руку, плакала.

Марина не плакала. Она стояла и ждала.

Дни тянулись медленно, как смола. Марина приходила каждое утро, садилась на табурет в углу и молчала. Мать не замечала её. Все слова, все просьбы, все надежды – всё было обращено к Анне. «Аннушка, подай воды». «Аннушка, поправь подушку». «Аннушка, почитай псалтырь».

Марина сидела и смотрела. В груди у неё росло что-то тяжёлое, давящее. Не обида – обида была слишком мелким словом для того, что она чувствовала. Это была пустота, которая заполнялась чем-то чёрным, вязким.

Однажды она попыталась заговорить. Подошла к кровати, наклонилась:

– Маменька, может, воды?

Мать перевела на неё взгляд – мутный, равнодушный – и ничего не ответила. Отвернулась к стене.

Марина вернулась на табурет. Анна посмотрела на неё с жалостью, но ничего не сказала. Что тут скажешь?

***

В последний день мать вдруг открыла глаза и посмотрела на дочерей. Долго смотрела – сначала на Анну, потом на Марину. Взгляд её был мутный, но в нём мелькнуло что-то похожее на… сожаление?

Марина замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. Сейчас, сейчас она скажет. Простое слово. Одно единственное слово.

– Аннушка, – прошелестела мать. – Поди сюда.

Анна наклонилась. Мать вынула из-под подушки фамильную икону – старую, тёмную «Одигитрию», доставшуюся ещё от прабабки, – и дрожащей рукой протянула её Анне.

– Береги, – прошелестела мать. – Ты старшая. Ты справишься.

Анна заплакала, прижала образок к груди. Мать закрыла глаза и через час отошла.

Марина сидела недвижимо. Она смотрела на сестру, на икону, на восковые пальцы покойницы. Всё это время – все эти дни, все эти часы – она ждала. Ждала, что мать повернётся к ней, скажет хоть слово. Хоть что-нибудь. «Прости». Или даже просто: «Марина». Просто имя.

Не сказала.

В этот миг что-то в ней умерло – и родилось заново. То, что родилось, не имело имени. Это была не ненависть – ненависть требует силы, требует огня. А здесь была только пустота, холодная и бескрайняя, как зимнее море.

Она встала, подошла к столу, где лежала икона, и долго смотрела на тёмный лик. Богородица глядела строго, без утешения. Потом Марина перевела взгляд на Анну.

– Она тебе отдала, – сказала Марина. Голос её был ровным, чужим. – Ты справишься. А я, значит, нет.

– Маринушка, что ты… – Анна шагнула к ней, протянула руку. В глазах её стояли слёзы. – Возьми, если хочешь. Я не держу.

– Не надо. – Марина отшатнулась. – Твоё – значит твоё. Всегда было твоё.