Евгений Доренский – Осязание теней (страница 3)

Он нащупал одну из формул, провёл по ней от начала до конца. Пальцы наткнулись на цифру — дату. Вчерашнюю. Потом на имя: «Гуннар». Рядом — время: «5:47 утра».

— Здесь есть ещё имена? — спросил Корвин.

— Да. — Лира обошла комнату, читая надписи. — Эйнар. Смерть в 6:22 утра. И третье. Мокрый.

— Крысиный король? Глава гильдии нищих?

— Он самый. Смерть завтра, в полночь. — Лира помолчала. — Корвин, у нас есть сутки.

Тисса, стоявшая у входа, тихо свистнула: — Кто-то очень не любит городских сплетников. Глашатай, хронист, король слухов Три канала информации.

— Три слота, — поправил Корвин. — Как в ритуале.

Он повернулся к выходу: — Идём к Мокрому. Нужно его предупредить.

---

Крысиный король обитал в подземелье под городской бойней. Туда вели три входа, но Лира знала только один — через люк в переулке за скотобойней. Воняло здесь так, что даже Тисса, привыкшая к моргам, зажала нос.

Спустившись по ржавой лестнице, они оказались в длинном низком тоннеле, стены которого блестели от сырости. Где-то впереди слышались голоса — хриплые, пьяные, перемежающиеся хохотом.

— Стоять, — раздалось из темноты. — Кто идёт?

— Инквизиция, — сказал Корвин. — Мне нужен Мокрый.

Из тени выступил тощий мужик с ножом. Посмотрел на слепого, на девушку с пустыми глазами, на мага в мантии — и хмыкнул.

— А он вас?..

— Пропусти, — сказал голос из глубины. Гулкий, словно из бочки.

Тощий посторонился. Они прошли в большой зал, где на груде тряпья и костей восседал сам Мокрый — глава гильдии нищих, хозяин канализации, человек, которого нельзя было убить, потому что он был везде и нигде одновременно. Корвин знал его давно — иногда они пересекались по делам, когда инквизитору нужна была информация с самого дна.

Мокрый был невысок, лыс, с желтыми прокуренными зубами и глазами, которые никогда не моргали. Он жевал какую-то дрянь и улыбался.

— Слепой, — сказал он. — Редкий гость. Что привело?

— Твоё имя на стене, — ответил Корвин. — В Старой печатне. Завтра в полночь.

— И что? — Мокрый сплюнул на пол. — У меня каждый день полночь. И каждый день меня пытаются убить. Жив пока.

— Гуннар и Эйнар тоже были живы, — сказала Лира.

Мокрый посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Корвина.

— Ты веришь в эту херню? В формулы?

— Я верю в то, что видел своими пальцами, — ответил Корвин. — А видел я два трупа, убитых в точности по расписанию. Ты — третий.

— Третий, значит. — Мокрый встал. — Слушай, инквизитор. Меня нельзя убить. Я везде. Я в каждом канале, в каждой сточной трубе. Убьют одно тело — проснутся десять других. Пусть приходит, этот твой убийца. Посмотрим, кто кого.

Он развернулся к ним спиной.

— Убирайтесь. У меня дела. Нищие жрать хотят.

— Мокрый — начал Корвин.

— Я сказал — убирайтесь!

Тощий мужик с ножом шагнул вперёд. Лира положила руку на рукоять, но Корвин остановил её.

— Идём, — сказал он. — Бесполезно.

Они вышли из подземелья под холодный предрассветный ветер. Тисса поёжилась.

— Он не послушает.

— Он всегда такой, — ответил Корвин. — Упрямый, как крыса. И так же живуч.

— Что теперь?

— Теперь будем ждать, — сказал Корвин, прислоняясь к стене. — И надеяться, что формулы ошибаются.

Лира посмотрела на него. В её пустых глазах не было надежды. Только холодная готовность.

— Формулы не ошибаются, — сказала она.

Корвин не ответил. Он перебирал четки, отсчитывая секунды до полуночи.

Щелк-щелк-щелк.

Позвонок за позвонком — ритм, который заменял ему молитву. Бога он не помнил, да и не верил ни в какого «Отче», кроме того, что сам себе выдумал. Просто щелчок пальцев успокаивал. Приводил мир в порядок. Делал его чуть более послушным.

Башня стояла на границе Старого и Нового города — кусок ничейной земли, который городские власти предпочитали не замечать. Корвину это нравилось. Когда тебя не замечают, можно работать спокойно.

В комнате пахло воском, старой кожей и тем особым запахом, который оставляют вещи, пережившие своих хозяев. На стенах висели карты, исчерканные красными линиями, портреты преступников (некоторых Корвин изловил лично, других — нет) и один-единственный герб: слепой глаз в перекрестье мечей. Девиз под ним вырезал прежний хозяин башни: «Тьма не слепа, слепы те, кто боится смотреть».

Корвин не боялся. Он вообще ничего не боялся уже десять лет — с тех пор как перестал видеть.

Щелк-щелк-щелк.

Шаги на лестнице он услышал за минуту до того, как в дверь заколотили. Поступь тяжелая, неровная — человек бежал, сбивая дыхание. Один, без сопровождения. Металл звякает о камень — при оружии. Кираса? Нет, звук глубже, скорее кольчуга.

Стражник.

— Входи, — сказал Корвин, не поворачивая головы.

Дверь распахнулась. Ворвавшийся стражник — Корвин узнал его по запаху: дешевый табак, пот, вчерашнее пиво — замер на пороге, хватая ртом воздух.

— Господин инквизитор там на Немом рынке Гуннар

— Мёртв, — закончил Корвин.

Стражник сглотнул. — Откуда вы

— Ты бы не прибежал ко мне в седьмом часу утра с таким лицом, если бы нашли кошелек с медяками. Гуннар — городской глашатай, его голос слышен на всех перекрестках. Если он мертв, это не просто убийство. Это послание.

Корвин отложил четки и поднялся. — Жди внизу. Я возьму Лиру.

— Но господин инквизитор, капитан приказал

— Капитан, — мягко перебил Корвин, — приказал бы мне, если бы знал, что я вообще существую. Я существую. Жди.

Стражник вышел, бормоча что-то под нос. Корвин нащупал на стене крюк, снял плащ — грубую черную шерсть, непромокаемую, с глубоким капюшоном. Накинул на плечи. Потом повернулся в угол комнаты, где всегда сидела Лира.

— Ты всё слышала.

Утверждение, не вопрос. Лира никогда не задавала вопросов, на которые знала ответ.

— Гуннар, — сказала она. Голос низкий, чуть хриплый — не курила, просто такой от природы. — Каждое утро выходил на Рыночную площадь в шесть. Бил в барабан, кричал: «Указ герцога! Цены на зерно снижены! Чума в южных кварталах! Беженцам регистрироваться у магистрата!» Никто его не боялся. Его любили.

— Значит, убийца хотел, чтобы испугались другие, — сказал Корвин. — Идём.

Они спустились по узкой винтовой лестнице. Корвин впереди, левая рука скользит по стене, правая сжимает посох — черное дерево, внутри свинец. Лира шла сзади, ступая бесшумно, как кошка. Восемь лет она была его глазами, и за это время он ни разу не споткнулся на этой лестнице. Не потому, что запомнил ступени — просто Лира всегда говорила: «Через три ступени поворот», «Слева стена, справа перила», «Осторожно, порог».

Сейчас она молчала. Значит, всё в порядке.

---