Евгений Дашкевич – Блаженный (страница 2)

Так вышло, что в первые дни, когда в нем еще можно было угадать «цивилизованного», хоть и попавшего в переделку, человека, он не привлек к себе внимания ни одной сердобольной души. Ну, а потом стало поздно. Его приютил «параллельный мир». В бомжачьем сообществе он обрел кров и пищу, растоптанные кроссовки вместо туфель, затертую ветровку вместо пиджака и шрам на брови за право остаться в собственных штанах (брюками сие назвать было, увы, уже невозможно).

Но вы ошибетесь, если решите, что окружающие были с ним чрезмерно жестоки. Драка за штаны стала чуть ли не единственным примером рукоприкладства по отношению к нему. «На душе гадско, будто щенка или ребенка отпинал…» – каялся поутру любимой подруге предводитель местного «дворянства». И постановил: балбеса никому не трогать, ибо убогого обижать грешно. Это, конечно, не избавило его от мелких тычков в борьбе за лучший кусок, но обществу «свободных душой и телом» он пришелся по нраву за незлобивость и потешное тугоумие.

Трудно сказать, как сложилась бы его судьба в этой веселой и не обремененной законопослушанием компании, однако случай распорядился по-своему.

Набеги на прилегающие к городу дачные общества в период созревания урожая считались делом незазорным не только среди бомжей и прочего «асоциального элемента», но и среди людей вполне благополучных. Дело в том, что большая часть участков была заброшена хозяевами, а сады плодоносили и без людского пригляда – так не пропадать же добру. Вот и снаряжались горожане целыми семьями в походы за ягодой и фруктами. И порой так «увлекались», что собирали урожай и на дачах неброшенных.

Были и такие, кто целенаправленно обирал дачников, вычищая всё до последней картофелины или помидорины. Однако бомжи, как правило, этим не грешили. И не от благородства души, а просто потому, что без машины упереть тяжелые мешки было нереально.

Но в этот раз соблазн был уж очень велик. По соседству с брошенным участком на ухоженной даче сияли на солнышке такие красивые яблоки! Продай их – и шмурдяком на пару дней компания обеспечена. «Балбесу» приказали продолжать промысел в одичавшем саду, а сами щеманулись через забор и стали набивать рюкзаки. Да вот беда, отвернулась воровская удача – нарисовался… нет, не хозяин дачи, страху пожилой мужчина на них не нагнал бы. Подкатил с молодой супругой и огромным ротвейлером хозяйский сынуля-амбал.

«Балбес, беги!!!» – взревел атаман и бросился наутек. За ним, побросав добычу, припустила огородами и вся шайка. «Балбес» тоже побежал, но побежал там, где удобнее – прямо по дороге. Услышав сзади резкое: «Батый, рви!», он оглянулся и увидел устремившийся к нему комок мышц. Страх прибавил ему скорости, но не сообразительности. Перепрыгнуть через забор он не догадался и вскоре был сбит с ног налетевшей могучей собакой.

Обхватив руками голову, бродяга замер в ожидании расправы. Он отчетливо слышал, как истошно орут сороки, как утробно порыкивает пёс, слышал тяжелый топот подбегавшего хозяина собаки. Не слышал он только одного – собственного шепота скороговоркой: «Господи, Господи, Господи…»

Ротвейлер с силой ткнулся мордой ему в руки, но «рвать» не торопился, и поверженный робко взглянул на зверя. Батый смотрел на него внимательно и тяжело, как это умеют делать крупные собаки, но нападать, похоже, не собирался. В отличие от своего пышущего яростью хозяина.

«Батый, ты чё?!! Ату, куси его!» – орал детина, подбегая. И с разбегу вогнал кроссовку в бок незадачливого бомжа. Тот охнул и закашлялся, убрав руки от головы и хватаясь за ребра. А пёс зарычал, оскалился и сделал движение в сторону… хозяина!

«Э-э-э, Батый!! Да ты чё, ты на кого?!! Да я тебя…» – мужик в растерянности переводил злой взгляд с собаки на бомжа, не зная, кого пнуть следующим, когда раздался женский крик: «Антон, не трогай его!». Этот крик возымел на амбала магическое действие, ярость вышла из него с громким сопением, как воздух из воздушного шарика.

Бросив короткое «за мной», он побежал к машине, явно намереваясь перехватить остальную банду там, где его маленькая и хрупкая жена не встанет на защиту воришек. Хлопнула дверца, взревел мотором и затих, быстро удаляясь, джип.

Он поднялся на ноги, морщась и потирая отбитый бок, и увидел перед собой миниатюрную, как Дюймовочка, блондинку. Молодая женщина смотрела на него с жалостью и, как ему показалось, лёгким укором. Вложив ему в руку тысячную купюру, она тихо попросила: «Не воруйте».

«Не буду», – ответил он машинально. И, вдруг подавшись к ней и внимательно вглядевшись в её добрые серые глаза, словно что-то в них открыл, добавил непонятное: «Никто не будет. У вас».

Она слегка отпрянула. Во взгляде ее промелькнули тревога и сомнение. Он почувствовал, что чем-то напугал свою спасительницу, но не понял чем и, прошептав «простите», поплёлся по дороге, сам не зная куда. А женщина ещё долго смотрела ему вслед, и только когда он скрылся за поворотом, вернулась на дачу со странным ощущением – то ли потери, то ли обретения.

***

«Дюймовочка» никогда не задумывалась, да и не замечала даже, что её перестали обсчитывать в магазинах, обвешивать на рынках. Она ни разу не стала жертвой карманников или мошенников, а великолепные яблоки в перешедшем им по наследству саду доставались теперь только хозяевам.

И даже когда в заграничном туре во время выхода на экскурсию у всех пассажиров их автобуса обчистили оставшийся в салоне нехитрый скарб, её с мужем вещи остались в неприкосновенности.

А когда годы спустя супруг вдруг охладел к ней и стал подолгу задерживаться на работе, «Дюймовочка» попала в ситуацию и вовсе нелепую. Заподозрив мужа в измене, она отправилась за помощью к известной во всем городе ворожее, мастерице «приворотов-отворотов». Но едва переступила порог студии экстрасенса, как та сорвалась в крик, замахав руками: «Иди, иди отсюда! Нечего тебе здесь делать!». Опешившая женщина попыталась было объяснить, залепетала про мужа-изменщика и чужой приворот. Но была самым бесцеремонным образом заткнута: «Дура ты! Какой приворот?! Да у тебя ни золото, ни коня, ни мужика никто увести не может! Иди от греха…»

Обескураженная посетительница вышла, а не менее обескураженная «ассистентка» насела на гадалку:

– Что это было, Галя?! Ты с какого дуба рухнула? Да тут сеансов на десять можно было развести, выпотрошили бы курицу до последнего колечка, баба-то явно не бедная! Что за «кони», Гала, откуда слова-то такие полезли?!

А в ответ услышала:

– Сама не знаю. Она как вошла, меня будто по башке ударили. Понесла пургу какую-то… И главное, знаешь, вот прям здесь чувствую (ворожея постучала себя по объемному бюсту) – не могу её обмануть! Хотела бы – не смогла. Так ведь и не хотела, вот беда!.. А еще, не поверишь, я ведь и впрямь как наяву увидела, что мужик её налево не шастает, сокращение у него на службе планируется, вот он и пашет за троих, чтобы место не потерять, такие дела… В первый раз такое со мной!..

– Хорошо бы и в последний!

Бабы трижды плюнули через плечо, постучали по дереву и решили в этот день клиентов больше не принимать.

***

Покинув дачный массив, он сошел с дороги и зашагал напрямую через степь – куда глаза глядят. При желании, наверное, мог бы вернуться в город, к своим «подельникам», но сейчас он этого точно не хотел. Ему понравилось, как ложится под ноги выцветшая под солнцем степь, как кружит в небе коршун, такой же одинокий, как он сам. И это пронзительное чувство свободы, наполнившее сердце таким восторгом, что, кажется, оттолкнись от земли посильнее – и полетишь… полетишь…

И он разбежался и подпрыгнул. И ещё, и ещё. Потом просто бежал, жадно глотая терпкий полынный воздух, пока лёгкие не зажгло огнём. Тогда он упал на спину и долго смотрел ввысь, где чертила круги в синеве сильная птица.

***

Надежда была тёткой своенравной и упрямой. «Поперечная ты, Надька, – частенько говорили ей подруги, – вот была бы не такой вредной, глядишь, и мужичок бы завёлся». «Заводятся тараканы», – отвечала на это Надежда, хотя, конечно, нравиться мужчинам ей хотелось.

Но в делах амурных Наде не везло хронически. Во времена институтской учёбы она по уши влюбилась в старшекурсника. Рассталась с невинностью, а через полгода и с верой в мужчин – возлюбленный ушёл к другой. Потерю девушка переживала трудно, но не вылететь из вуза ей помогла злость. Злость на себя – «распустёху», и на всех мужчин – «козлов бодливых». Причём всем было ясно, какой смысл вкладывала в слово «бодливые» нематерившаяся тогда Надежда.

После учёбы девушка сбежала на Севера – забыться и деньгу срубить. Второе вполне себе получилось – заработав стаж, она вернулась на «большую землю», купила двушку в Абакане, «корейца» и оставила запас «на старость». А вот с первым надежды Надежды не оправдались. Обида в суровых заполярных морозах не выстыла, а сохранилась, как мамонт в вечной мерзлоте. Способствовали тому и скоротечные бестолковые романы с вахтовиками, и всё тяжелеющий Надькин характер.

Так или иначе, в свои сорок восемь Надежда жила бобылкой и от скуки последние полтора года подрабатывала сторожем на галечном карьере. Служба – не бей лежачего, зарплата маленькая, но и график – сутки через трое. Хозяин карьера поначалу нанял мужиков, но, несколько раз застав сторожей вдрызг пьяными, решил предложить работу Надежде, которую знал как бабу «твердокаменную и вредную». А уже она нашла себе ещё двух сменщиц, и на карьере появился свой «бабий батальон», как тут же прозвали охранниц мужики.