Евгений Чёрный – Четверо в Эдеме (страница 2)

НЕО-ЭДЕМ Глава 3. ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА

Лира Вейн узнала о дикаре в десять утра – из служебной рассылки. Это само по себе было унизительно. Лира узнавала о событиях в Нео-Эдеме раньше всех – такова была её работа, её право, её воздух. Она была голосом города. Она была первой. А тут – служебная рассылка в десять утра, стандартный шрифт, казённый язык: “В секторе Б-7 зафиксирован захват биологического объекта из зоны Пустошей. Объект помещён на карантин в исследовательский блок уровня 12. Доступ ограничен. Информация не подлежит публичному распространению до завершения первичной экспертизы.” Не подлежит публичному распространению. Ей. Лира закрыла рассылку. Открыла зеркало – стена её студии была целиком зеркальной, она сама так попросила при обустройстве. Посмотрела на себя: розовые волосы, уложенные в идеальные волны, кожа цвета молочного стекла, глаза – большие, синие, подведённые так, чтобы казаться ещё больше. Лицо, которое каждое утро видели четыре миллиона жителей Нео-Эдема. Лицо, которому доверяли, которое любили, на которое ориентировались. Лицо, которому не сказали о дикаре. – Эрик, – позвала она. Её ассистент появился через секунду – тихий, аккуратный, с планшетом наготове. – Мне нужен пропуск на двенадцатый уровень, – сказала она. – Исследовательский блок. – Доктор Солен ограничила доступ до— – Эрик. – Да, Лира. – Пропуск. Пропуск она получила через сорок минут. Не потому, что была особенно настойчива – хотя была. А потому что в Нео-Эдеме не умели отказывать лицу с четырёх миллионов утренних экранов. Это была тихая власть, о которой она никогда не говорила вслух: не должность, не звание, а просто факт – когда Лира Вейн смотрела на человека определённым образом, у человека не находилось слов для отказа. Она использовала этот взгляд экономно. Сегодня – не пожалела. Двенадцатый уровень встретил её привычной стерильностью: белые стены, ровный холодный свет, запах озона и дезинфектанта. У дверей исследовательского блока стоял боец в полимерном доспехе – новый, которого она раньше не видела. Он проверил её пропуск дважды. – Смотровая галерея – второй поворот направо, – сказал он наконец. – Дальше галереи не заходить. – Конечно, – сказала Лира. Она завернула за второй поворот направо. Смотровая галерея была узким коридором с зеркальными окнами в стене – стандартная планировка для наблюдения за объектами карантина. Сейчас галерея была пустой. Лира прошла вдоль первого окна – там находилась пустая процедурная – вдоль второго, третьего. У четвёртого она остановилась. За стеклом была камера – большая, по меркам исследовательского блока. Белые стены. Кушетка, прикреплённая к полу. Стол с лотком еды – нетронутым. Стандартный набор карантинного содержания. И он. Лира увидела его со спины: он стоял у противоположной стены, упершись в неё обеими руками, и смотрел в белую поверхность. Широкие плечи под остатками чегото кожаного. Тёмные волосы – не длинные, но и не короткие, собранные в нечто небрежное на затылке. Руки – она видела руки даже со спины, руки были частью разговора, который он вёл с этой стеной: пальцы чуть согнуты, ладони плоско лежат на поверхности, будто проверяют её на прочность. Потом он оттолкнулся от стены и пошёл вдоль неё – медленно, вдоль всей длины камеры – и Лира поняла, что он мерит шаги. Считает. Левая стена: восемь шагов. Он развернулся. Правая – тоже восемь. Развернулся снова. Задняя – двенадцать. Он дошёл до передней стены – до зеркального стекла, за которым стояла она – и остановился. Лира не пошевелилась. Он стоял в метре от стекла и смотрел в него. Лицо, которое она видела теперь впервые: резкие скулы, тяжёлая линия челюсти, старый шрам наискось через левую щеку. Прямой нос, сломанный однажды и сросшийся чуть не так, как должен был. Тёмно-серые глаза, которые смотрели в зеркальное стекло с выражением человека, который прекрасно знает, что за зеркальным стеклом кто-то стоит. Лира знала, что он её не видит. Она не была в этом уверена. Он простоял так несколько секунд. Потом отошёл, сел на кушетку и взял с лотка контейнер с питательной пастой. Открыл. Посмотрел внутрь. Поставил обратно с аккуратностью, которая была хуже брезгливости – просто тихое, окончательное нет. Лира медленно выдохнула. Она работала с людьми всю свою сознательную жизнь. С четырнадцати лет – сначала как ученица в студии, потом сама. Она умела читать людей быстрее, чем они успевали что-то скрыть: позу, взгляд, паузу в разговоре. Это был её инструмент, её единственный настоящий талант под всем розовым и отполированным. Этого человека она не умела читать. Нет. Неточно. Она умела его читать. Именно это было проблемой. Она читала его слишком хорошо и слишком быстро, и то, что она читала, не совпадало ни с одним из известных ей шаблонов. Он не был испуган. Он не был агрессивен. Он не был сломлен заключением – он изучал заключение, как изучают новую местность перед тем, как решить, оставаться или уходить. Он оценивал клетку. Не страдал в ней. Лира провела в смотровой галерее ещё двадцать минут, которые не планировала проводить. За это время он лёг на кушетку, закрыл глаза и, кажется, уснул. Или сделал вид – она так и не решила. Спал он совершенно неподвижно, без той суетливой смены положений, которую она наблюдала у людей через стекло раньше. Просто лёг – и замер, как замирает что-то, что умеет ждать по-настоящему, без внутреннего сопротивления ожиданию. Лира посмотрела на собственное отражение в зеркальном стекле – поверх него, поверх камеры, поверх неподвижной фигуры на кушетке. Розовые волосы. Идеальный грим. Большие синие глаза, в которых прямо сейчас не было ровным счётом ничего. Она попыталась вспомнить, когда последний раз в них что-то было. Не вспомнила. Вечером она вышла в прямой эфир в двадцать один ноль-ноль, как всегда. Четыре миллиона экранов. Привычный свет студии, привычная улыбка, привычные интонации – чуть теплее обычного голоса, чуть медленнее обычной речи, именно так, как учили: ты говоришь с каждым лично, ты говоришь с другом. – Добрый вечер, Нео-Эдем, – сказала она. – Сегодня в городе зафиксирован рекордный уровень социальной гармонии по индексу Матерь-Синтетика. Восемьдесят девять целых семь процентов граждан отметили ощущение полного благополучия в еженедельном опросе. Это лучший показатель за последние три года. Она говорила восемь минут. Новости, прогноз, маленькая мотивационная вставка в конце – Совет любил мотивационные вставки. Всё шло по сценарию, слово в слово. На девятой минуте она поняла, что не слышит себя. Не в буквальном смысле – она слышала звук собственного голоса, видела, как движутся губы в студийном мониторе. Просто за этим звуком не было ничего. Пустая форма. Красивый сосуд без содержимого. Восемьдесят девять целых семь процентов граждан отметили ощущение полного благополучия. Она подумала о человеке на кушетке. О том, как он лежал – неподвижно, без сопротивления. О контейнере с питательной пастой, который он поставил обратно с тихим, окончательным нет. О том, что его нет было живее, чем её да. – …и увидимся завтра, – закончила она. Улыбка. Прощальный жест. Эфир закрылся. Лира сидела перед тёмным экраном и смотрела на своё отражение в нём. Без студийного света лицо выглядело иначе – резче, тоньше, с тенями там, где днём был только ровный грим. – Лира, – Эрик осторожно заглянул из-за двери. – Завтра в восемь – запись для Совета. Тема согласована. – Хорошо, – сказала она. – И пришли данные вашего вечернего биомониторинга. Уровень серотонина немного ниже нормы, рекомендована дополнительная доза Амброзии перед— – Эрик. – Да? – Можно найти настоящую еду? Долгая пауза. – Настоящую – это… – Не пасту. Не синтетику. Настоящую. Эрик смотрел на неё с выражением человека, у которого нет подходящего протокола для этого разговора. – Это против регламента, – сказал он наконец. – Настоящие продукты не прошли санитарный контроль, они— – Я знаю, что против регламента, Эрик. Пауза. – Я поспрашиваю, – сказал он тихо, и вышел. Лира повернулась обратно к тёмному экрану. В отражении она видела студию: белые стены, идеальный свет, всё на своих местах. Идеальная клетка для идеальной куклы. Восемьдесят девять целых семь процентов. Она подумала: интересно, а каков был бы её личный показатель, если бы кто-то спросил по-настоящему? Она не знала ответа. Это тоже было что-то новое. Ночью ей приснились Пустоши. Она никогда их не видела – только в учебных записях, в архивных файлах, в редких трансляциях дронов, которые транслировались исключительно как напоминание о том, каким был мир до и каким он никогда не должен стать снова. Пустоши в этих записях были правильно страшными: выжженные равнины, мёртвые скелеты городов, небо цвета старого железа. Во сне Пустоши были другими. Во сне там был запах – она не знала, какой именно, сон не давал ему названия, просто что-то острое и живое, что-то, что щипало ноздри и от чего хотелось дышать глубже. Там был ветер, настоящий, неуправляемый, не климат-контроль. Под ногами – что-то неровное, не стерильный пол. И где-то впереди – огонь. Не пожар, не катастрофа. Просто огонь – маленький, намеренный, чей-то. Она шла к нему. Она не дошла: проснулась в три ночи от планового сигнала биомониторинга. Браслет на запястье мягко пульсировал: время ночной дозы Амброзии. Лира посмотрела на браслет. Нажала принять. Привычная тихая волна. Острое и живое из сна растворилось, не успев стать воспоминанием. Остался только ровный, правильный, пустой покой. Она закрыла глаза. Долго не могла снова уснуть.