Евгений Чёрный – Четверо в Эдеме (страница 1)

Евгений Чёрный

Четверо в Эдеме

ГЛАВА 1. ГРЯЗЬ НА БЕЛОМ

Его привезли на рассвете – в то единственное время суток, когда Нео-Эдем позволял себе быть несовершенным. Розовая полоска искусственного рассвета только начинала ползти по внутренней поверхности купола, когда транспортный шлюз в секторе Б-7 с тихим шипением разгерметизировался. Стелла Варг стояла в трёх шагах от ворот, сложив руки за спиной, и смотрела, как бойцы её отряда втаскивают добычу внутрь. Добыча упиралась. Это было первое, что она отметила профессиональным взглядом: он упирался. Четверо бойцов в белых полимерных доспехах тянули его за скованные руки, пятый давил коленом в спину – и всё равно каждый шаг давался им с усилием, которого Стелла не ожидала. Даже на записях с дронов он казался крупнее обычного, но живьём… Живьём он был другим. Она привыкла к телам Хранителей – гладким, симметричным, выращенным по стандартным протоколам. Тела Хранителей были правильными, как уравнения. Тело этого существа было – неправильным. Широкие плечи под разорванной кожаной курткой бугрились так, будто под кожей спрятали плетёный металл. Шея, предплечья, тыльные стороны ладоней – всё было покрыто шрамами, складывавшимися в какую-то собственную картографию. Татуировки ползли от левого запястья вверх, исчезая под воротником: угловатые символы, которые Стелла не могла идентифицировать ни с одним известным ей языком. Его протащили мимо неё на расстоянии метра. В этот момент он поднял голову.

Глаза – тёмно-серые, почти антрацитовые, с узкими зрачками человека, который годами жил на открытом солнце. Они скользнули по её лицу так, как скользят по местности перед атакой: быстро, цепко, без малейшего страха. Стелла не отвела взгляда. Она никогда не отводила взгляд. Он тоже не отвёл. – Командор, – к ней подошёл лейтенант Вэй, протягивая планшет. – Объект захвачен в квадрате 44-Зет, в двух километрах от Периметра. Вооружён самодельным арбалетом и тремя ножами. Оказал сопротивление при задержании. Двое наших – лёгкие травмы. – Двое, – повторила Стелла, не поворачивая головы. – Так точно.

Она помолчала, глядя вслед конвою. Дикаря уже толкали в лифт – в исследовательский блок, к Ирис. Перед тем как двери сомкнулись, он снова обернулся. И на этот раз Стелла была почти уверена, что видит в углу его рта лёгкое движение. Не улыбку. Что-то более старое, чем улыбка. – Как его поймали? – спросила она. Вэй помялся. – Он… позволил себя поймать, Командор. Лаборатория Генетического Бюро находилась на двенадцатом уровне – там, где воздух был ещё чище обычного и где каждые четыре часа поверхности проходили ультрафиолетовую обработку. Доктор Ирис Солен любила это место за предсказуемость. Здесь всё подчинялось законам, у каждого явления было объяснение, у каждого отклонения – протокол реагирования. Она стояла у смотрового окна, когда конвой ввёл объект в шлюзовую камеру дезинфекции. Первое, что она почувствовала – запах. Даже сквозь систему воздушных фильтров, даже сквозь герметичное стекло – что-то проникло. Дым. Земля. Что-то ещё, резкое и тёплое, чему у неё не было названия в классификаторе. Ирис непроизвольно сделала шаг ближе к стеклу, а потом поймала себя на этом движении и остановилась. Объект стоял в камере, пока автоматические форсунки обдавали его дезинфицирующим туманом. Он не закрывал глаза и не отворачивался. Просто стоял, чуть расставив ноги, и смотрел в никуда с видом существа, которое уже видело всё, что только можно было увидеть, и которому поэтому нечего бояться. Ирис открыла на планшете файл с предварительными данными, полученными с дронов-сканеров.

Пол: мужской. Возраст: предположительно 28-32 года. Рост: 194 см. Вес: 107 кг. Процент мышечной ткани: аномально высокий. Гормональный профиль: данные требуют перепроверки – показатели тестостерона выходят за пределы таблицы измерений. Она перечитала последнюю строку. Выходят за пределы таблицы измерений. За двенадцать лет работы в Бюро она ни разу не видела такой пометки. Таблица была рассчитана с трёхкратным запасом от максимально возможного природного показателя. В камере закончилась дезинфекция. Двери открылись. Конвой зашёл за объектом – и в этот момент один из бойцов что-то сказал ему, очевидно приказ, потому что объект медленно повернул голову и посмотрел прямо на смотровое стекло. Он не мог видеть её. Стекло было зеркальным с его стороны. Но он смотрел прямо на неё. Ирис поняла, что держит планшет обеими руками – слишком крепко. Пальцы побелели. Она разжала их, опустила планшет и выровняла дыхание по методике, которой её учили ещё в академии: четыре счёта вдох, семь – задержка, восемь – выдох. На третьем счёте вдоха она поняла, что снова чувствует запах. Дым. Земля. Что-то резкое и живое. – Кай, – прочитала она вслух имя из досье, которое было, разумеется, кличкой, а не именем в строгом смысле слова – дикари не имели документированных имён. – Кай из квадрата 44-Зет. Она нажала кнопку внутренней связи. – Готовьте операционную. И принесите мне полный набор для биологического забора. Пауза. – И усиленные фиксаторы. Двойной комплект. Его привязали к медицинскому столу четырьмя ремнями – запястья, лодыжки – и двумя дополнительными поперёк груди. Бойцы Стеллы сделали это быстро и профессионально, избегая смотреть объекту в лицо. Ирис отметила этот факт. Её люди работали с биологическим материалом ежедневно. Они не отводили глаз от биологического материала. Она вошла в операционную, когда конвой уже вышел. Их было двое: она и он. Он лежал на спине, глядя в потолок. Грудь медленно поднималась и опускалась. Шрамы пересекали ключицы, уходили под ворот – то, что осталось от ворота после дезинфекции. Один, старый и белёсый, шёл наискось через левую скулу. Ещё один, тонкий и ровный, как хирургический, делил правую бровь пополам. Ирис подошла к столу. Взяла планшет. Начала стандартный протокол. – Меня зовут доктор Солен, – сказала она ровным голосом. – Я проведу первичный осмотр. Процедура займёт от сорока до шестидесяти минут. Вы можете не отвечать на вопросы, но это удлинит процедуру. Он не ответил. – Вы понимаете стандартный язык? Молчание. – Мне известно, что понимаете, – сказала она. – В досье есть запись перехваченных переговоров вашего отряда. Вы использовали стандартный язык. Он повернул голову и посмотрел на неё. Вблизи его глаза оказались другими, чем через стекло. Не просто серыми – в них было что-то слоистое, как небо перед грозой, когда в одной точке сходятся несколько оттенков и ни один из них не является настоящим цветом, а все вместе – являются. – Я понимаю, – сказал он. Голос был низким и немного хриплым, будто давно не использовался для разговора. Или использовался для других вещей – команд, например. Предупреждений. – Хорошо, – Ирис сделала пометку в протоколе. – Тогда начнём. Она взяла с лотка первый инструмент – обычный дерматологический сканер – и поднесла к его предплечью. Её пальцы почти коснулись его кожи. Почти. Она остановилась за миллиметр. Кожа над его запястьем – загорелая, с тонким слоем какой-то пыли, которую дезинфекция не убрала полностью, с маленьким белым шрамом у основания большого пальца – выглядела так, будто принадлежала другому измерению. Не Нео-Эдему. Чему-то снаружи. – Доктор Солен, – сказал он тихо. Она подняла глаза. – Вы уже третий раз собираетесь прикоснуться и останавливаетесь. Ирис приложила сканер к его запястью. Рука не дрогнула. Она была в этом уверена. Почти уверена. – Я провожу калибровку, – сказала она. Он снова замолчал. Но в углу его рта появилось то же движение, которое Стелла заметила у лифта – что-то более старое, чем улыбка. Сканер пикнул, выдав на экран первые цифры. Ирис посмотрела на показатели. Потом посмотрела ещё раз. Убрала планшет за спину, чтобы он не видел её лица, и очень медленно выдохнула. Показатели тестостерона снова вышли за пределы таблицы. Но теперь она видела точное число. И теперь она понимала, что таблицу нужно будет не перепроверять – её нужно будет переписать. За окном операционной Нео-Эдем просыпался: зажигались уровни, в вентиляции тихо шелестела утренняя доза Амброзии, где-то внизу пел синтетический соловей. Всё было чисто. Всё было правильно. В операционной пахло дымом и землёй.

Глава 2. АНОМАЛИЯ

Протокол первичного осмотра состоял из сорока двух пунктов. Ирис дошла до пункта девятого – забор образца крови – и остановилась. Не потому, что забыла последовательность. Она помнила все сорок два пункта наизусть с двадцати трёх лет, с первого дня в Бюро. Она остановилась потому, что для пункта девятого нужно было взять его руку. Кай лежал с закрытыми глазами. Она не знала, спит ли он – дикари, по имеющимся данным, умели входить в состояние поверхностного сна с сохранением реакции на угрозу, как некоторые морские животные. Грудь его поднималась медленно и ровно. Шрам на левой скуле в белом свете операционной казался старым серебром. Ирис взяла иглу-забор. Подошла к столу. Взяла его руку – запястье, там, где вена проступала сквозь смуглую кожу темнее, чем должна была бы, – и тут поняла, что держит не запястье образца. Что держит руку. Разница была абсурдной. Рука есть рука. Она работала с биологическим материалом ежедневно. Но биологический материал в Бюро был другим – гладким, тёплым одинаково везде, пахнущим нейтральным увлажняющим гелем. Это запястье было жёстким у костей и мягким у сухожилий, тёплым неравномерно, как будто внутри шло своё, отдельное горение. И от него шёл запах – тот самый, который она уже дважды пыталась классифицировать и не смогла. – Сейчас будет укол, – сказала она. Стандартная фраза. Она всегда её говорила. – Знаю, что такое укол, – сказал он, не открывая глаз. Ирис ввела иглу. Рука под её пальцами не дрогнула – совсем, ни на долю миллиметра, что тоже было аномалией: болевой рефлекс при заборе крови фиксировался у девяносто четырёх процентов испытуемых. Тёмная кровь пошла в контейнер – гуще обычной, насыщеннее цветом. Ирис убрала иглу. Сделала пометку. Потом поняла, что всё ещё держит его руку. Она отпустила запястье – аккуратно, как кладут на место что-то хрупкое – и отступила на шаг. – Пункт десятый, – сказала она вслух. Себе, не ему. – Измерение объёма лёгких. – Доктор Солен. Она посмотрела на него. Он открыл глаза – смотрел в потолок. – Сколько вам лет? – спросил он. – Это не относится к протоколу. – Я знаю. Просто спрашиваю. – Двадцать восемь. Молчание. Потом: – Вы когда-нибудь были за Периметром? – Нет. – Видно. Ирис подняла глаза от планшета. – Что именно видно? Он наконец повернул голову и посмотрел на неё. Прямо, без того осмотрительного скольжения, которым смотрел в начале. Просто – посмотрел. – Вы держите меня, как будто я могу рассыпаться, – сказал он. – Всё, что вы трогаете там, – он чуть качнул головой в сторону лотка с инструментами, – вы трогаете нормально. Меня – нет. Ирис открыла было рот, чтобы ответить что-то точное и холодное, – и в этот момент система вентиляции сделала плановый выброс утренней Амброзии. Она это почувствовала сразу: тихая волна химического спокойствия, которую она обычно не замечала, потому что организм давно к ней привык. Сейчас она её заметила – именно потому, что волна прошла и не принесла ничего. Привычный фон не выровнялся. Осталось что-то другое: не тревога, не возбуждение, что-то, у чего не было названия в медицинских классификаторах Нео-Эдема, потому что это что-то в Нео-Эдеме не должно было существовать. – Пункт десятый, – повторила она. Голос вышел ровным. Она это проконтролировала. – Дышите глубоко и считайте до пяти. Он дышал. Она считала показания спирометра. Всё было в рамках протокола. Лёгкие у него оказались на сорок процентов объёмнее нормы. Стелла вернулась в оперативный центр в восемь утра и сразу запросила трансляцию с камер операционной. Камер в операционной было четыре – потолочная и три угловых. Достаточно, чтобы видеть всё. Трансляция шла в реальном времени, без задержки. Ирис стояла у стола с планшетом. Объект лежал пристёгнутый. Всё было в рамках стандартной процедуры. Стелла смотрела на трансляцию дольше, чем собиралась. Не потому, что происходило что-то тревожное. Как раз наоборот: всё было совершенно спокойно. Ирис передвигалась от лотка к столу и обратно с обычной методичностью. Объект не двигался. Четыре камеры фиксировали четыре разных угла одной и той же пустой сцены. Стелла поняла, что смотрит на его руки. На то, как он лежит – не как пристёгнутый, а как будто пристёгнутость его не касается. Широкие запястья свободно лежат в фиксаторах. Пальцы расслаблены. Вся огромная фигура транслирует одно: я здесь, потому что пока хочу здесь быть. Это было неправильно. Задержанные так себя не вели. Задержанные напрягались, уходили в себя, или, наоборот, агрессировали. Этот лежал, как хозяин, у которого временно забрали ключи, – с полным пониманием, что ключи вернутся. Стелла закрыла трансляцию. Открыла рапорт о захвате. Перечитала строку лейтенанта Вэя: “Он позволил себя поймать”. Она провела в Пустошах сорок семь рейдов за восемь лет службы. Видела всякое. Дикари в Пустошах делились на два типа: те, кто бежал, и те, кто нападал. Те, кто позволял – такого не было в её классификаторе. Она открыла его досье снова. Фотография с места захвата: он стоит в окружении шести бойцов в полном боевом снаряжении, руки ещё не скованы. Смотрит в объектив дрона. На лице – ничего, что можно было бы назвать эмоцией. Только то же самое выражение, которое она видела живьём: оценка. Холодный, точный расчёт. Стелла захлопнула планшет. – Вэй, – сказала она в коммуникатор. – Командор. – Удвойте охрану на двенадцатом уровне. И поставьте человека лично у дверей операционной. – Есть. Причину указать в рапорте? Она помолчала секунду. – Стандартные меры при работе с биологически активным объектом высшей категории. Она отключила связь и посмотрела в окно. За куполом, там, где начинался серый горизонт Пустошей, что-то мерцало – то ли дальние молнии, то ли зарево чьего-то огня. Результаты первичного анализа пришли в четырнадцать ноль-ноль. Ирис сидела за своим столом в кабинете и смотрела на экран. Потом встала. Налила воды из настенного дозатора. Выпила. Снова посмотрела на экран. Цифры не изменились. Тестостерон: 4 840 нг/дл. Верхняя граница её таблицы – таблицы, которая разрабатывалась с учётом всех теоретических биологических максимумов – составляла 1 200. Она открыла медицинские архивы до эпохи Нео-Эдема. Дочистилизационный период, данные по мужчинам без гормональной коррекции, без синтетических протоколов. Максимальные зафиксированные значения в спортивной медицине двадцать первого века: около 1 100 нг/дл, редкие выбросы до 1 400. Кай из квадрата 44-Зет показывал 4 840. Ирис закрыла архив. Открыла чистый документ. Написала заголовок: “Предварительный отчёт. Объект К-1. Аномалия гормонального профиля”. И остановилась. Потому что следующая строка должна была начинаться с описания симптомов, которые она наблюдала в операционной. А симптомы, которые она наблюдала в операционной, она не была готова описывать в официальном отчёте. Не потому, что не умела находить слова. Потому что слова, которые точно описывали произошедшее, не должны были существовать в лексиконе доктора Ирис Солен, главы Генетического Бюро, женщины высшей касты. Она посмотрела на свои руки. Та, что держала его запястье, выглядела совершенно обычно. Тонкие пальцы, ровные ногти, бледная кожа человека, который работает в лабораториях и никогда не выходит на открытый воздух. Ирис убрала руку со стола. В вентиляции тихо шелестела Амброзия. Привычная, невидимая, правильная. Она не почувствовала ничего. В третий раз за день. Она открыла документ снова и написала: “Для корректной интерпретации данных необходимо продолжение наблюдения. Рекомендую ежедневные сессии на протяжении минимум двух недель.” Сохранила. Закрыла. За окном её кабинета Нео-Эдем жил своей обычной жизнью: белые уровни, тихие люди, синтетический соловей на пятом ярусе, который пел одну и ту же песню уже шесть лет. Ирис поняла, что слышит эту песню впервые. И что она ей не нравится.