Евгений Чёрный – Четверо в Эдеме (страница 4)

Глава 5. ДОПРОС

Стелла вошла в камеру в девять утра. Не в галерею – в камеру. Лично. Это не было частью протокола. Протокол предполагал общение через стекло и переговорное устройство, максимум – присутствие в операционной при медицинских процедурах. Прямой контакт с объектом высшей категории без полного боевого снаряжения не предусматривался вообще. Стелла вошла в камеру в лёгкой форме – белый полимерный костюм без доспеха, с электрошокером на поясе – и закрыла дверь за собой. Снаружи остались четверо бойцов. Кай сидел на кушетке в той же позе, что и вчера: спина к стене, ноги вытянуты. Он посмотрел на неё, потом на дверь, потом снова на неё. – Без доспеха, – сказал он. – Наблюдательно. – Это провокация или доверие? – Ни то ни другое, – сказала она. – Эффективность. Доспех ограничивает подвижность на семнадцать процентов в закрытом пространстве. Он чуть приподнял бровь – ту, которую пересекал тонкий шрам. – Вы замеряли? – Я всё замеряю. Она поставила стул в центр камеры – принесла с собой, складной, лёгкий – и села напротив него. Планшет она не взяла. Вчера планшет был ошибкой: пока она смотрела в экран, он смотрел на неё, и у него было преимущество. Сегодня она смотрела только на него. – Продолжим вчерашний разговор, – сказала она. – Хорошо. – Вы сказали, что пришли с разведкой. Своей собственной. – Да. – Что именно вы разведывали? Он помолчал секунду – не уклоняясь, просто думая. – Купол, – сказал он. – Его структуру. Где слабые точки, где входы, как работает периметр. – С какой целью? – С очевидной. – Назовите её. Он посмотрел на неё прямо. – Мои люди живут в Пустошах. Пустоши убивают медленно – радиация, кислота, голод. Купол стоит и не пускает никого. Я хотел понять, можно ли это изменить. Стелла слушала его ровно. – Вы планировали атаку на Периметр. – Я планировал разведку, – поправил он. – Атаку планируют, когда знают, на что нападают. Я не знал. – Теперь знаете. Короткая пауза. – Кое-что, – согласился он. Стелла встала. Прошла вдоль стены – медленно, не спеша. Краем зрения видела, как он следит за ней: голова чуть повернулась, взгляд идёт за движением. Нормальная реакция. Хищная реакция. – Расскажите мне о Пустошах, – сказала она. Он, кажется, не ожидал этого вопроса. – Это не допрос, – сказал он. – Нет. – Тогда зачем? Она остановилась у стены напротив него. – Потому что я воевала с Пустошами восемь лет, – сказала она. – И знаю о них только то, что видела с дронов и читала в рапортах. Это мало. Он смотрел на неё. Что-то в его взгляде изменилось – не потеплело, нет. Стало другим. Более внимательным. – Что вы хотите знать? – спросил он наконец. – Как вы выживаете. Долгое молчание. Потом он сказал: – Группами. Никогда в одиночку – в одиночку в Пустошах не живут дольше месяца. Группа – это всё: еда, защита, информация. Мы делим территорию, держим границы, следим за радиационным фоном. Умеем читать небо – там своя погода, не такая как здесь, она убивает, если не знаешь знаков. Умеем находить воду. Умеем строить из того, что осталось. – Из руин, – сказала она. – Из руин вашего мира, – поправил он без злобы. – Того, что было до купола. Стелла прошла ещё несколько шагов вдоль стены. Остановилась в двух метрах от кушетки. – Сколько человек в вашей группе? – спросила она снова. – Мы уже были здесь вчера. – Я помню. Я спрашиваю снова. Он посмотрел на неё с тем выражением, которое она уже начинала узнавать: оценка, взвешивание, решение. – Двадцать три человека, – сказал он. Стелла не показала, что это её удивило. Двадцать три – больше, чем любая задокументированная группа выживших. Намного больше. – Дети есть? – Семеро. – Им сколько? – От трёх до одиннадцати. Она смотрела на него. Он смотрел в ответ – спокойно, без защиты, как будто ему нечего было скрывать в этом конкретном ответе. – Они там сейчас, – сказала она. Не вопрос. – Да. – И ждут вас. – Да. Стелла развернулась и пошла к двери. Сделала четыре шага. То, что произошло дальше, она потом прокручивала в голове несколько раз – пытаясь найти момент, где можно было среагировать иначе. Не нашла. Он двигался очень быстро для человека в наручниках – встал с кушетки, пересёк половину камеры, и она почувствовала его руки прежде, чем успела развернуться: одна – на запястье с электрошокером, другая – на плече, разворачивающая её спиной к стене. Не грубо. Точно. Она инстинктивно ударила локтем назад – попала в рёбра, почувствовала твёрдое и живое – и попыталась уйти вниз под захват, как учили. Он перехватил движение, скорректировал, и через секунду она стояла спиной к стене, а он – в полуметре от неё, с её электрошокером в руке. Смотрел на неё. Стелла смотрела на него. Её сердце работало на двадцать ударов быстрее нормы. Она это знала точно – браслет биомониторинга, который всегда был на запястье, тихо пикнул предупреждение. – Я мог взять его ещё вчера, – сказал Кай. Тихо, почти без интонации. – Когда вы повернулись к выходу. Вы сделали шаг вперёд и перенесли вес – в этот момент левый бок открыт. Она не ответила. Дышала ровно. Или старалась. – Я не беру его сейчас, – продолжил он. – Потому что мне не нужен ваш шокер. Мне нужно, чтобы вы поняли кое-что. – Что именно? – спросила она. Голос вышел ровным. Она была этому рада. – Что я нахожусь здесь, потому что выбрал это. – Он положил шокер на пол между ними. Выпрямился. – Не потому что ваши шестеро бойцов меня поймали. Потому что я решил войти. Долгое молчание. – Зачем? – спросила она наконец. Он смотрел на неё. За всё время разговора это был первый момент, когда она не могла прочитать его взгляд совсем – слишком много всего в нём было одновременно. – Потому что двадцать три человека и семеро детей не могут ждать вечно, – сказал он. – И потому что иногда единственный способ открыть дверь – это оказаться по другую её сторону. Стелла смотрела на шокер на полу между ними. Потом подняла его. Убрала на пояс. – Сядьте, – сказала она. Он сел. Она взяла стул, который принесла с собой, поставила снова в центр камеры. Села. – Рассказывайте дальше, – сказала она. Он посмотрел на неё с тем, что не было улыбкой, но было чем-то, что жило в том же районе. – О чём? – О небе в Пустошах, – сказала Стелла. – О том, как читать знаки. И он начал рассказывать. За стеклом галереи браслет на её запястье снова тихо пикнул: уровень адреналина выше нормы, рекомендована дополнительная доза Амброзии. Стелла сняла браслет и положила его в карман. Впервые за восемь лет службы

. Глава 6. СБОЙ

Идея с нейрошлемом принадлежала Ирис. Официально она оформила её как “протокол снятия психофизиологического напряжения объекта с целью нормализации гормонального фона и повышения качества получаемых данных”. Совет одобрил за четыре минуты – цифры с Кая приходили аномальные, и всё, что могло их стабилизировать, получало зелёный свет автоматически. Неофициально Ирис хотела посмотреть, что будет. Это было ненаучно. Она это знала. Она также знала, что за последние четыре дня провела в исследовательском блоке на два часа больше, чем требовал протокол, что дважды возвращалась к записям первичного осмотра без конкретной цели, и что утренняя Амброзия перестала давать привычный эффект – не ослабла, а просто перестала доходить, как будто что-то внутри научилось её не пускать. Она хотела посмотреть, что будет. Это было единственное честное объяснение. Нейрошлем выглядел как тонкий обруч из матового металла – лёгкий, почти невесомый, с сетью микросенсоров на внутренней поверхности. Технология была старой, разработанной ещё в первые годы Нео-Эдема как замена физической близости: шлем считывал нейронную активность и транслировал её в симуляцию, настроенную на максимальный уровень принятия. Граждане использовали их дома, в парах – это был стандартный способ поддержания эмоциональной связи без биохимических рисков живого контакта. На объекте из Пустошей его не тестировали никогда. Кай смотрел на шлем с выражением человека, которому показали незнакомое оружие. – Это не причинит боли, – сказала Ирис. – Я не боюсь боли, – ответил он. – Я знаю. Я просто сообщаю параметры. Она подошла к нему – он сидел на краю медицинского стола, руки свободны, наручники сняты по её запросу для чистоты эксперимента – и подняла шлем. Ей нужно было надеть его на него. Это означало встать вплотную, наклониться, провести руками по обеим сторонам его головы. Она это сделала. Быстро, методично, глядя на шлем, а не на него. Его волосы оказались жёстче, чем она ожидала. Тёплые у основания. – Готово, – сказала она, и отступила на шаг назад раньше, чем это стало необходимым. Она надела свой шлем – стандартная процедура при тестировании, оператор всегда в сети – и прошла к своему терминалу у стены. Запустила программу. На экране развернулась карта нейронной активности: его показатели появились через секунду – яркие, плотные, совсем не похожие на привычные паттерны граждан Нео-Эдема. Там, где у обычного человека были ровные пологие волны, у него шли острые пики, быстрые и чёткие, как удары пульса при беге. – Я запускаю стандартную симуляцию, – сказала она. – Природный ландшафт, нейтральный эмоциональный фон. Продолжительность – двадцать минут. – Хорошо, – сказал он. Она нажала запуск. Первые десять секунд всё шло штатно. Его нейронная карта приняла симуляцию – горный пейзаж, зелень, мягкий свет – и начала реагировать. Но реагировала странно: не расслаблением, которое должна была дать программа, а чем-то обратным. Активность нарастала, пики становились острее, быстрее. Ирис нахмурилась. – Кай, вы в порядке? – Да, – сказал он. Голос был ровным, но она уже умела слышать его голос и знала: что-то происходит. На двадцать второй секунде программа дала первый сбой. На экране мигнул код ошибки – что-то в симуляции перестало соответствовать входящим данным. Ирис потянулась к клавиатуре, чтобы скорректировать параметры, и в этот момент поняла, что видит не свой экран. Она видела другое. Небо было неправильного цвета. Не синее и не серое – что-то между, с оранжевой полосой у горизонта, которая не была закатом, просто была. Под ногами – земля, настоящая, неровная, с мелкими камнями и сухой травой, которая хрустела при каждом шаге. Ирис опустила глаза на свои ноги и увидела, что стоит на этой земле без обуви. Она почувствовала её под подошвами. Тёплую. Острую в местах, где камни. Пыльную. Это симуляция, – сказала она себе. Это нейронный отклик, сенсорная проекция, это не— Ветер ударил справа – настоящий, неуправляемый, с запахом чего-то горелого и чего-то живого одновременно. Ирис зажмурилась. Когда открыла глаза, перед ней были руины. Не декоративные руины из учебных файлов – не красивые разрушения для иллюстрации учебников. Настоящие: покосившиеся бетонные скелеты, ржавая арматура, торчащая под неправильными углами, битое стекло, вросшее в землю за годы. Где-то впереди горел огонь – маленький, намеренный, чей-то. – Добро пожаловать, – сказал голос рядом. Она повернулась. Кай стоял в двух шагах от неё. Не тот Кай, которого она видела на медицинском столе – в белой камере под белым светом. Этот был другим: та же фигура, те же шрамы, но здесь они были правильными, здесь они были частью пейзажа, а не аномалией в нём. – Вы взломали симуляцию, – сказала Ирис. – Я не взламывал, – сказал он. – Ваша симуляция пришла ко мне. Я просто не пустил её. – Это технически невозможно. – Тем не менее. Она огляделась. Горизонт был широким – шире любого пространства внутри купола, шире всего, что она когда-либо видела живьём. Небо давило сверху не потолком, а весом – огромным, равнодушным весом открытого пространства. – Это Пустоши, – сказала она. – Квадрат 31-Альфа, – сказал он. – Там, где я вырос. Ирис сделала шаг вперёд. Земля хрустнула под ногой. Она присела и взяла камень – маленький, серый, тёплый от чужого солнца – и подержала в ладони. – Это ваша память, – сказала она тихо. – Да. – Вы показываете мне свою память. Он не ответил сразу. Она подняла глаза – он смотрел туда, где горел огонь, с выражением, которого она раньше у него не видела: что-то открытое, без слоёв. – Вы спрашивали, как мы выживаем, – сказал он наконец. – Слова – плохой ответ. Это – лучше. Ирис медленно встала. Они стояли рядом – в нейронной симуляции, в чужой памяти, под неправильным оранжевым небом – и она чувствовала его присутствие так, как никогда не чувствовала присутствие другого человека в реальной жизни. Не потому что он был близко физически. Потому что здесь не было фильтров – ни Амброзии, ни протоколов, ни стеклянных стен. – Кай, – сказала она. – Да. – Почему вы это показываете мне? Долгое молчание. Ветер прошёл снова – теперь тише, почти нежно. – Потому что вы смотрите на меня как на данные, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы посмотрели иначе. Хотя бы один раз. Ирис смотрела на огонь впереди. Потом сделала шаг к нему. Программа выдала критический сбой на четырнадцатой минуте. Ирис вернулась в белую лабораторию так резко, что пришлось схватиться за край терминала – голова кружилась, как после резкого подъёма. Она сняла шлем. Руки были холодными. На экране горело красным: нейронная синхронизация превысила допустимый предел – 94%. Принудительное завершение сессии. Девяносто четыре процента. Максимально зафиксированный показатель синхронизации между двумя людьми в истории использования шлема составлял шестьдесят один. Она подняла глаза. Кай снял шлем сам – аккуратно, положил на стол рядом. Смотрел на неё. Молчал. Ирис открыла новый документ. Написала заголовок: “Сессия нейросинхронизации. Объект К-1. Результаты.” Курсор мигал. Она не написала ничего больше. – Завтра повторим, – сказала она наконец. – Хорошо, – сказал он. Она взяла шлем со стола и пошла к двери. У самого выхода остановилась – не оборачиваясь. – Кай. – Да. – Огонь у горизонта. В вашей памяти. Кто его разжигал? Пауза. – Моя мать, – сказал он. – Каждый вечер, чтобы мы знали, куда возвращаться. Ирис кивнула. Вышла. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Под подошвами был гладкий тёплый пол Нео-Эдема. Она почти не чувствовала его. Всё ещё чувствовала камень.