Евгений Борисов – Эшелон милосердия (страница 6)
– Деньги… – она покачала головой. – Вадик, милый мой, ты всё еще думаешь, что мир работает как твои компьютеры? Нажал кнопку – купил услугу? Я вчера обзвонила двенадцать компаний. Двенадцать! Те, что в Польше и Литве, просто бросают трубку, как только слышат «Калининград». Они боятся, что их собьют или арестуют. А те, что в Москве… знаешь, что мне ответил диспетчер самой крупной частной авиации?
Она подалась вперед, в упор глядя на сына. – Он сказал: «Женщина, заберите свои миллионы и купите на них место на кладбище. Потому что ни один борт, кроме военного, не получит код ответчика для взлета из вашего региона. Небо закрыто наглухо. Либо ты летишь по приказу штаба, либо ты цель для ПВО». Твои деньги, Вадик… это просто бумага. Красивая, дорогая бумага, которой можно оклеить стены в комнате, где умирает твоя сестра.
Она бессильно уронила голову на руки. Тишина на кухне стала такой плотной, что Вадиму показалось, будто он находится в барокамере. Ритмичный гул концентратора из соседней комнаты стал громче – или это просто кровь пульсировала в его ушах?
В симуляторах он сотни раз уходил от захвата радаров. Он знал частоты, он знал, как работают системы предупреждения об облучении (SPO). Но там это были красные пиксели на экране. Здесь это был реальный металл, который сейчас стоял зачехленным в «Майском», и реальные ракеты, которые ждали в шахтах вдоль побережья.
Вадим посмотрел на официальный отказ. «Геополитическая обстановка». Система выставила вокруг его семьи невидимый барьер – «Firewall», который нельзя было взломать деньгами. Система решила, что смерть Ники – это допустимая погрешность в большой игре.
И в этот момент внутри Вадима что-то переключилось.
Это было то самое состояние, которое он называл «автономным режимом». Когда на турнире происходил критический сбой, когда отключалась связь или начинался пожар на борту он переставал паниковать. Эмоции отключались как ненужные фоновые процессы. Оставался только голый алгоритм.
Вадим медленно сложил чек и убрал его обратно в карман. Его лицо разгладилось, стало маской – спокойной и непроницаемой.
– Мам, – тихо сказал он. – Иди к ней. Посиди с ней.
– Вадик, ты куда? – она подняла голову, заметив странную перемену в его голосе. – Поешь хоть…
– Я не голоден. Мне нужно отдохнуть, а потом съездить к Степанычу. Забрать кое-какие вещи с турнира, – он солгал легко, почти не задумываясь. – Мы еще поборемся, мам. Не опускай руки.
Она посмотрела на него с надеждой, которая была ему как нож в сердце. Она думала, что он нашел какой-то новый «легальный» способ. Она верила в своего «золотого мальчика».
– Иди, – повторил он. – И… закрой дверь в комнату. Чтобы Ника не пугалась, если я поздно вернусь.
Вадим не был любителем, который бросается в авантюру на одном лишь адреналине. Он был пилотом, а пилот обязан учитывать состояние своего главного инструмента – самого себя. Ошибка в навигации или секундная задержка в небе, где воздух от жары стал вязким и капризным, стоили бы жизни им всем.
В Калининград они со Степанычу прилетели рано утром. Июльское солнце уже в восемь часов палило нещадно, превращая бетон Храброво в раскаленную сковородку. После изматывающего перелета из Сеула с пересадкой в Москве тело Вадима было на пределе.
Когда мать ушла в комнату к Нике, где на полную мощность гудел не только кислородный концентратор, но и старенький вентилятор, Вадим зашел к себе. В комнате стояла невыносимая духота – типичный калининградский июль, когда влажность с залива превращает воздух в парную.
– Мне нужно время, – прошептал он, настежь распахивая окно. – Перезагрузка.
Он разделся до футболки, лег поверх простыни и заставил свой мозг отключиться. Это не был сон в обычном понимании, это был «автономный режим» – жесткая остановка всех фоновых процессов. Несмотря на крики стрижей за окном и шум прогретых за день улиц, он провалился в глубокое забытье.
Вадим проснулся в девятом часу вечера. Солнце уже опускалось за горизонт, оставляя после себя багровое, душное марево. В квартире стало чуть прохладнее, но запах раскаленного асфальта и пыли всё еще проникал сквозь сетку окна. Организм, восстановившийся после сна, отозвался звенящей бодростью. Голова была ясной, а страх окончательно вытиснулся сухим, деловым расчетом.
Он встал, умыл лицо ледяной водой и посмотрел на свое отражение. Взгляд был сфокусированным, зрачки – узкими. Прыжок через границу требовал запредельной концентрации, и теперь он был к нему готов.
Вадим вышел в прихожую. Он надел куртку, затянул шнурки на кроссовках. Движения были точными, выверенными. Он взял рюкзак, в котором уже лежали планшет, фонарик и те самые летные перчатки.
Перед тем как выйти, он на секунду замер у зеркала. На него смотрел подросток, которого мир считал игроком. Но игрок только что закончил партию. Пилот начал предполетную подготовку.
Он вышел на лестничную площадку и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как герметизация люка.
«Геополитическая обстановка», – подумал он, спускаясь по ступеням. – «Посмотрим, как вы справитесь с одной маленькой целью, которая не подчиняется вашим протоколам».
Вадим вышел из подъезда. Прохладный вечерний калининградский воздух ударил в лицо, но он его почти не почувствовал. Он выкатил из подвала старый велосипед. До «Майского» было тридцать километров по старой немецкой дороге. Тридцать километров до того места, откуда он начнет операцию по спасению сестры, и, возможно, исчезнет в этом хмуром небе навсегда.
Он включил на телефоне авиационный навигатор. Экран загорелся синим, показывая запретные зоны. Вадим выключил все уведомления и перевел телефон в авиарежим.
Автономный режим активирован. Тормоза отпущены. V1.
Глава 3. Вне протокола
Старая немецкая дорога на Гвардейск в первом часу ночи казалась тоннелем, ведущим в никуда. Вадим крутил педали своего старого «горника», чувствуя, как прохладный летний ночной воздух обжигает легкие при каждом вдохе. Над асфальтом стелился туман – плотный, клочковатый, он заглатывал слабый свет велосипедного фонарика. С каждым поворотом колеса город, где в многоэтажке на окраине хрипел аппарат ИВЛ, оставался позади, превращаясь в точку на карте его памяти.
Мир сузился до пятна света на разбитом асфальте. Вадим намеренно избегал основных трасс, петляя по второстепенным дорогам, где из-за деревьев на дорогу смотрели пустые глазницы заброшенных кирх. Здесь не было патрулей, не было лишних глаз. Только он, скрип цепи и тяжелый ритм его собственного сердца.
Внутренний монитор Вадима, отточенный тысячами часов в виртуальных кабинах, продолжал работать в фоновом режиме. Он не замечал усталости в ногах. В его сознании, слой за слоем, разворачивалась схема кабиныPilatus PC-12NGX.
Он боялся. Но это был не тот страх, который сковывает движения. Это был технический ужас перед неизвестностью. Вадим не боялся ракетных комплексов С-400, которые, как он знал, прятались в лесах под Янтарным. Он не боялся тюрьмы. Он боялся того, что реальность окажется «несовместимой». Что когда его пальцы, привыкшие к пластиковым кнопкам с легким кликом, коснутся реального рычага управления двигателем (Condition Lever), тот не сдвинется с места. Что металл окажется слишком тяжелым, механика – слишком тугой, а аналоговые приборы – те маленькие круглые окошки, которые дублируют электронику на случай сбоя – покажут цифры, которые он не сможет расшифровать в темноте.
В симуляторе всё было стерильно. Там не было запаха горелого масла, не было вибрации, от которой немеют зубы, не было «чувства задницы», как говорил Степаныч.
Вадим притормозил у развилки. Тень от придорожного дерева упала на его лицо, разрезая его пополам. Он достал телефон, на секунду включил экран. Яркость на минимуме. До «Майского» оставалось три километра.
Он снова нажал на педали. Теперь дорога пошла через лес. Деревья смыкались над головой, образуя готический свод. Вадим выключил фонарик. Глаза, привыкшие к темноте, различали едва заметную серую полосу дороги. Одиночество здесь было абсолютным. Он чувствовал себя единственным живым существом на планете, которая внезапно превратилась в сложную, враждебную симуляцию с повышенным уровнем сложности.
В какой-то момент он поймал себя на мысли, что его жизнь превратилась в лог-файл.
Он запрещал себе думать о Нике. Стоило только представить её синие ногти и то, как она смотрела на золотой кубок, как в его безупречном алгоритме происходил критический сбой. Дыхание сбивалось, а руки начинали дрожать. Для того чтобы долететь, ему нужно было перестать быть братом. Ему нужно было стать бортовым компьютером. Холодным. Эффективным. Беспощадным к ошибкам.