Евгений Борисов – Эшелон милосердия (страница 8)
Вадим осторожно приоткрыл дверь. Снова прохладный ночной воздух, запах мокрой травы и далекий лай. Он скользнул вниз по ступеням и, пригибаясь, бросился к длинному приземистому зданию ангара.
Дверь техотдела оказалась не заперта – лишь прихвачена на проволоку. Видимо, здесь привыкли к тишине и отсутствию посторонних. Вадим нырнул внутрь.
Здесь пахло иначе. Резкий, тяжелый запах машинного масла, разлитого электролита, дешевого табака и старой, замасленной ветоши. Свет фонарика с красным фильтром выхватил из темноты верстаки, заваленные деталями, ржавые тиски и ряды полок.
Он нашел их в самом углу. Два тяжелых прямоугольных блока в стальных корпусах с мощными клеммами. Рядом на зарядке стоял АПА – тележка с кабелем, но выкатить её незаметно через все поле было невозможно. Оставались только АКБ.
Каждая такая батарея весила около двадцати пяти килограммов. Пятьдесят килограммов мертвого веса, которые нужно было донести до самолета, не привлекая внимания.
Вадим схватил первую батарею за ручку. Металл врезался в ладонь даже сквозь перчатку. Он потащил её к выходу, стараясь не задеть железные стеллажи. Каждый его шаг отдавался глухим стуком в ушах.
Внезапно снаружи послышались голоса.
Вадим замер, прижавшись к стене рядом с дверью. Сердце пропустило удар. Сквозь щели в досках он увидел луч фонаря, скользнувший по траве.
– …говорю тебе, Степаныч сегодня сам не свой был, – пробасил мужской голос. – Всё ходил вокруг «Пилатуса», вздыхал. Жалко машину, говорит. Стоит, гниет.
– Да ладно тебе, – ответил второй, помоложе. – Сейчас всё стоит. Пошли в караулку, там чайник закипел.
Вадим затаил дыхание. Голоса удалялись, но риск был запредельным. Если бы они решили зайти проверить аккумуляторы, всё бы закончилось прямо здесь, в этой вонючей бытовке.
Когда шаги стихли, Вадим рванулся. Он тащил первую батарею, едва не надрываясь. Мышцы спины ныли, пальцы немели, но в голове стучало только одно:
Он донес первый блок до самолета, спрятал его за колесо шасси и вернулся за вторым. Вторая ходка далась еще тяжелее. Пот заливал глаза, дыхание стало хриплым. Он чувствовал себя не великим пилотом, а обычным грузчиком, чернорабочим смерти.
Наконец, обе батареи были у люка техотсека в носовой части самолета. Вадим знал, где находится разъем. Он открыл небольшую панель, вытащил соединительные кабели и начал подключать клеммы.
Руки дрожали. В темноте, на ощупь, он пытался совместить тяжелые контакты.
– Давай же, сволочь… – шептал он, когда гайка никак не хотела садиться на резьбу.
Наконец, щелчок зажима. И еще один.
Вадим запер люк и снова забрался в кабину. Он сел в кресло, вытирая лицо рукавом. Его руки были черными от мазута и графитовой смазки.
Он снова потянулся к верхней панели. Палец лег на тумблерBattery 1.
Щелчок.
И в ту же секунду тишина взорвалась жизнью.
Тихий, нарастающий гул гироскопов и вентиляторов наполнил кабину. На центральном дисплее вспыхнула надпись:HONEYWELL PRIMUS APEX. Экран заполнился цифрами, лентами скоростей и высот, картой аэродрома и россыпью зеленых индикаторов. Кабина наполнилась мягким, футуристическим свечением авионики.
Вадим посмотрел на вольтметр. Двадцать четыре вольта. Стабильно.
Он не был диверсантом. Он больше не был грузчиком. Теперь он был частью этой светящейся, живой системы.
Экран навигации показывал их текущее положение: крошечный белый самолет на сером фоне аэродрома. Вадим ввел в систему план полета:UMKK (Храброво/Майский) – EDDB (Берлин-Бранденбург).
Система выдала предупреждение красным цветом:AIRSPACE RESTRICTED27.
– Знаю, – прошептал Вадим, глядя на красную полосу на экране. – Плевать.
Он проверил остаток топлива. Баки были полны почти наполовину – около тысячи фунтов керосина. Этого хватило бы до Берлина и обратно, если не жечь топливо на форсаже и маневрах ухода.
Вадим почувствовал, как к нему возвращается хладнокровие. Технический барьер был взят. Теперь у него был самолет, который дышал вместе с ним. Оставалось самое сложное – превратить этот светящийся кокон в летящую пулю и не дать системе ПВО превратить его в пепел.
Он закрыл глаза, запоминая расположение каждой горящей кнопки. Теперь он был готов.
Свечение дисплеев в кабине казалось Вадиму единственным источником жизни во всей застывшей области. Он завороженно смотрел, как по экранам пробегают строки системной самодиагностики. Он уже протянул руку к панели управления топливными насосами, когда тишину кабины разрезал резкий, сухой звук – хлопок ладонью по фюзеляжу прямо под его окном.
Вадим вздрогнул так, что штурвал дернулся в его руках. Он мгновенно щелкнул тумблером «Master Battery», гася экраны. Тьма навалилась мгновенно, еще более густая и зловещая.
– Вылезай, хакер, – раздался из-за борта знакомый хриплый голос. – Вылезай, пока я охрану не кликнул. Хотя они там спят в обнимку с телевизором, но на звук турбины прибегут даже мертвые.
Вадим почувствовал, как сердце проваливается куда-то в район желудка. Степаныч.
Он медленно спустился по ступеням трапа. Старый механик стоял на гравии, засунув руки в карманы замасленной куртки. Его лицо, изрезанное морщинами, как старая полетная карта, было бледным в свете луны. От него пахло дешевыми сигаретами и бессонницей.
– Ты что здесь устроил, щегол? – Степаныч шагнул ближе, и в его глазах Вадим увидел не ярость, а какое-то бесконечное, горькое разочарование. – Аккумуляторы попер со склада… Я по следам на росе тебя вычислил. Думал, у тебя хоть капля мозгов осталась после Сеула. А ты решил в камикадзе поиграть?
– Степаныч, уйдите, – Вадим стоял, сжав кулаки. – Я всё равно это сделаю. Вы меня не остановите.
– Остановить? – Степаныч горько усмехнулся и подошел вплотную, ткнув пальцем в грудь Вадима. – Мальчик, ты хоть понимаешь, что это? Это не джойстик с вибрацией. Это международный терроризм, угон судна, нарушение государственной границы в особый период. Тебя не диспетчеры встретят. Тебя «сушки» из Черняховска встретят. Знаешь, как выглядит ракета «воздух-воздух» в трех метрах от твоего хвоста? Ты её даже увидеть не успеешь. Просто вспышка – и привет.
– Пусть сбивают, – выкрикнул Вадим, и его голос сорвался на подростковый фальцет. – Какая разница? Здесь она тоже умрет! Только медленно и в мучениях, под шипение этого чертового ящика!
Степаныч замер. Его рука, занесенная для очередного жеста, опустилась. – О чем ты?
Вадим лихорадочно полез во внутренний карман куртки и вытащил смятую распечатку письма из «Шарите». Он почти сунул её в лицо механику. – Вот! Посмотрите! Они её принимают. Ждут. Там есть лекарство, там есть шанс. А наши чиновники написали «отказ». «Сложная обстановка», Степаныч! Для них её жизнь – это просто помеха в расписании военных рейсов.
Степаныч вытащил из кармана старые очки со сломанной дужкой, водрузил их на нос и долго, внимательно читал письмо, подсвечивая себе крошечным фонариком-брелоком. Вадим видел, как двигаются губы старика, как дрожит листок в его тяжелых, мозолистых пальцах.
– И ты… ты решил сам? – тихо спросил механик, возвращая бумагу.
– Я видел её руки сегодня, Степаныч, – Вадим заговорил быстро, захлебываясь словами. – У неё ногти синие. Она задыхается, даже когда просто пытается сказать «привет». Левин сказал, у нас сорок восемь часов. Если я не вылечу сейчас, через два дня этот «Пилатус» мне уже не понадобится. Ничего не понадобится. Я пилот, Степаныч! Вы сами говорили, что я летаю лучше, чем дышу. Так дайте мне это доказать! Не ради кубка, ради неё!
Старик молчал долго. Казалось, целую вечность. Он смотрел на белый фюзеляж самолета, потом на темное, равнодушное небо Калининграда.
– Это самоубийство, – повторил он, но уже без прежней уверенности. – Ты не пройдешь зону ПВО. У них радары видят каждую ворону.
– У «Пилатуса» низкая ЭПР, если идти на сверхмалой, – Вадим заговорил на языке цифр и графиков. – Я изучил карту рельефа. Если я нырну в пойму Преголи, а потом уйду над лесами к границе… На высоте пятнадцати метров они меня не возьмут. Я геймер, Степаныч. Я знаю, как обманывать алгоритмы.
– Ты дурак, Вадик, – Степаныч вдруг сплюнул на землю и яростно потер лицо руками. – Геймер он… Алгоритмы… Там живые люди за пультами сидят, у них приказ.
Он снова замолчал, а потом вдруг резко, по-военному, выпрямился. Его глаза сверкнули из-под густых бровей.
– Слушай меня сюда, смертник. Если ты запустишь турбину так, как ты это делал в своих игрушках – по перегреву ITT встанешь прямо здесь, на рулежке. У этой машины капризный нрав на старте. И аккумуляторы ты поставил криво, я по звуку контактов слышу.
Вадим замер, боясь спугнуть этот момент.
– Степаныч… вы…
– Цыц! – прикрикнул старик. – Слушай и запоминай. Я помогу тебе подготовить борт. Я проверю масло, давление в амортизаторах и выкину нахрен лишние кресла, чтобы твои носилки влезли. Я покажу тебе, как обмануть систему пожаротушения, если придется выжимать из движка всё на форсаже. Но!
Он схватил Вадима за плечо и сжал так, что парень поморщился.
– Взлетать ты будешь сам. В то кресло я не сяду. У меня внуки, Вадик. И у меня совесть, которая меня сожрет, если я подпишусь на угон. А ты… – Степаныч посмотрел на него со смесью ужаса и восхищения. – Ты уже не человек. В тебе после этого Сеула что-то перегорело. Ты теперь как этот их компьютер «Honeywell». Холодный, быстрый, пустой. Тебе не страшно, потому что ты считаешь шансы, а не чувствуешь смерть.