Евгений Борисов – Эшелон милосердия (страница 9)
– Мне страшно, Степаныч, – тихо признался Вадим. – Очень страшно.
– Нет, малый. Тебе просто «недостает данных», – старик горько усмехнулся. – Ладно. Хватит сопли размазывать. У нас три часа до рассвета. Если хочешь уйти незамеченным – надо шевелиться. Охранник на КПП – мой кум, я его отвлеку, скажу, что зашел ключи забрать.
Степаныч обернулся к самолету и хлопнул его по борту, как старую лошадь.
– Если уж собрался в ад, – проворчал он, – то хоть двигатель запусти по-человечески. Пошли, «компьютер». Посмотрим, на что твои нейроны годны против реального железа.
Вадим смотрел на широкую спину механика, уходящего к техническому боксу, и чувствовал, как ледяная корка на его сердце дает трещину. Он был не один. И в этом темном, закрытом мире это было важнее любой авионики.
– Спасибо, Степаныч, – прошептал он в темноту.
– В Берлине «спасибо» скажешь, если не сгоришь над Польшей, – донеслось из тумана. – Работай давай!
Внутри ангара было еще темнее, чем на летном поле. Туман здесь отступал перед густыми запахами застарелого машинного масла, авиационного керосина и пыли, копившейся десятилетиями. Степаныч двигался в этой темноте с уверенностью призрака, знающего каждый кирпич в своем склепе. Он не зажигал основного света, ограничившись тусклым налобным фонарем, луч которого нервно прыгал по серебристому фюзеляжу «Пилатуса».
– Давай, малый, хватай за край. Только не дергай, композит – штука нежная, не брезент на «Аннушке», – проворчал старик, забираясь на стремянку.
Они начали со снятия чехлов. Плотная темно-синяя ткань, защищавшая остекление кабины и воздухозаборники, казалась неподъемной от впитавшейся ночной влаги. Вадим тянул на себя край, чувствуя, как ледяная вода стекает за рукава, но не обращал на это внимания. Когда чехол сполз, обнажив хищный прищур лобовых стекол, самолет словно вздохнул, освобождаясь от пут.
– Теперь масло и керосин, – Степаныч спрыгнул на бетон, кряхтя от боли в коленях. – Поднимайся на крыло. Справа – заправочная горловина. Открой лючок, проверь визуально. Датчикам в этой сырости веры нет.
Вадим взобрался на плоскость крыла. Подошвы кроссовок скользили по гладкой краске. Он открутил тяжелую крышку. Запах керосина ударил в нос – резкий, чистый аромат свободы.
– Почти половина, Степаныч! Около тысячи двухсот фунтов! – крикнул он негромко. – Нам за глаза хватит.
Он прикинул в уме: крейсерский расход PC-12NGX на низких эшелонах составлял около 400–500 фунтов в час. До Берлина – чуть больше пятисот километров. Даже с учетом прогрева, руления и маневрирования на малых высотах, у них оставался огромный навигационный запас.
Но настоящая работа началась внутри.
Когда они вошли в салон, освещенный лишь тусклыми аварийными огнями, Вадим почувствовал когнитивный диссонанс. Роскошь интерьера «Executive» – кремовая кожа, полированное дерево, позолоченные пряжки ремней – выглядела издевательством на фоне их задачи. Это был лимузин для бизнесменов, а им нужен был реанимационный бокс.
– Носилки не встанут, Степаныч, – Вадим замерил расстояние между вторым и третьим рядом кресел. – Проход слишком узкий. И аппарат ИВЛ не закрепить – он улетит при первой же болтанке.
Степаныч молча вытащил из сумки набор тяжелых торцевых ключей. Его лицо было суровым. – Держи ключ на четырнадцать. Будем делать из него грузовик.
Болты, вкрученные в Стансе с швейцарской педантичностью, не желали поддаваться. Вадим наваливался на рычаг всем весом, чувствуя, как металл режет ладони через перчатки.
– Теперь считай, «компьютер», – Степаныч вытер пот со лба. – Давай свою математику. Только без вранья.
Вадим достал планшет и открыл калькулятор. Наступил момент, которого он боялся больше всего – сухая арифметика жизни и смерти.
– Расстояние от Гвардейска до Берлина по прямой – примерно 530 километров, – начал Вадим, и его голос стал сухим, как доклад диспетчеру. – Это 286 морских миль. Крейсерская скорость «Пилатуса» – 290 узлов, но я не смогу идти на 30-м эшелоне. Там я – цель. Придется идти на сверхмалой, «стричь верхушки». Там плотный воздух, сопротивление выше. Закладываю 240 узлов путевой скорости.
Он быстро считал, переводя мили в минуты. – Чистое полетное время – 72 минуты. Плюс 15 минут на взлет и набор, плюс 10 на заход. Итого – полтора часа в воздухе.
– А кислород? – Степаныч кивнул на баллоны, которые они привезли из дома.
– Вот тут край, Степаныч, – Вадим вывел цифры на экран. – Нике нужно 10 литров в минуту. Это высокая подача. Полтора часа полета – это 900 литров. Плюс транспортировка от дома до самолета и от самолета до клиники – еще час. Всего 150 минут. Итого нам нужно минимум 1500 литров чистого кислорода.
Он указал на стандартный десятилитровый баллон. – Один такой баллон при давлении 150 атмосфер дает 1500 литров. У нас их два. Один – основной, второй – резервный.
– Значит, три тысячи литров на два с половиной часа? – Степаныч прищурился. – Вроде запас двойной.
– В теории – да, – Вадим закусил губу. – Но если на границе нас зажмут? Если придется уходить от перехвата или кружить над Бранденбургом в ожидании разрешения? Каждый лишний час – это минус тысяча литров. Если полет затянется до трех часов, мы окажемся на нуле. У нас нет права на «зону ожидания», Степаныч. Вообще нет. Или мы садимся с ходу, или…
– Или она перестает дышать прямо над немецким автобаном, – закончил за него старик. – Понятно. Значит, вариант один: садиться «нахалом».
Вадим посмотрел на пустой салон. Теперь он действительно напоминал Ноев ковчег – выпотрошенное судно, готовое пуститься в плавание по смертельно опасному океану.
– Я закреплю баллоны здесь, у левого борта, – Вадим снова перешел в режим алгоритма. – Обвяжу их такелажными ремнями к рельсам кресел. Монитор ИВЛ – на столик. Питание возьмем от бортовой розетки, инвертор на 110 вольт в PC-12 тянет до 500 ватт, этого хватит.
Он подошел к грузовому люку и посмотрел наружу. Туман начал редеть, и на востоке небо стало приобретать свинцовый оттенок. Время уходило.
– Степаныч, сколько нам еще?
– Полчаса на проверку тяг управления. Потом я поеду за ними, – старик посмотрел на часы. – Вадик… ты понимаешь, что как только ты пересечешь границу на пятидесяти метрах, на уши встанут все? И наши, и поляки, и НАТО. Для них ты будешь не «санитарным рейсом», а неопознанной целью со стороны закрытого анклава.
Вадим посмотрел на свои руки – грязные, пахнущие керосином и металлом. Он сжал их в кулаки. – Пусть встают. Главное, чтобы они не успели принять решение раньше, чем я коснусь бетона в Берлине.
Он в последний раз окинул взглядом салон. Два вырванных кресла на бетоне выглядели как обломки его прошлой жизни. Впереди был только полет – 72 минуты между землей и небом, где каждая секунда стоила десять литров кислорода.
Вадим сидел в капитанском кресле, погруженный в призрачное синеватое сияние дисплеев. Снаружи, в серой мгле, Степаныч заканчивал последние проверки. Вадим слышал глухие удары по фюзеляжу – старик проверял фиксацию люков и надежность крепления внешних панелей. Каждый этот звук отдавался в позвоночнике Вадима.
На центральном дисплее MFD (Multi-Function Display) светилась карта. Вадим выкрутил яркость на минимум – «тихий режим». Он не хотел, чтобы кабина сияла в ночи, как новогодняя елка, выдавая его местоположение случайному патрулю. В этом тусклом свете его лицо казалось бледной маской, а глаза – двумя темными провалами, в которых отражались цепочки цифр.
Пальцы порхали по клавиатуре ввода данных FMS (Flight Management System).
ORIGIN: UMKK (Майский)
DEST: EDDB (Берлин-Бранденбург)
ALT: 150 ft (50 метров)
Система послушно прочертила на экране тонкую розовую линию. Прямая, как струна, она рассекала карту, уходя на запад. Вадим смотрел на неё, и внутри него рос холодный, расчетливый азарт.
Между этим креслом и берлинским госпиталем лежали две границы. Сотни километров чужого, ощетинившегося радарами неба. Десятки зенитно-ракетных комплексов, чьи электронные «глаза» сейчас лениво сканировали горизонт. Для системы он не был братом, спасающим сестру. Он был «неопознанным низковысотным объектом». Целью номер один.
– Транспондер в Standby28, – прошептал он, переводя переключатель ответчика. – Никаких кодов. Никаких имен.
Без включенного ответчика он исчезнет с экранов гражданских диспетчеров, превратившись в «первичную отметку» – крошечное пятнышко, которое легко принять за стаю птиц или помеху от тумана, если идти достаточно низко.
Степаныч постучал в стекло и показал большой палец. Он закончил. Старик выглядел изможденным, его плечи под курткой поникли, но взгляд оставался твердым. Он отошел от самолета, растворяясь в тумане, чтобы занять свой пост у ворот и ждать возвращения Вадима уже с «грузом».
Вадим остался один.
Он положил руки на штурвал. Кожа оплетки была холодной и настоящей. Это был момент тишины перед бурей. Он закрыл глаза и на мгновение представил себе завтрашний день.
Новости. Заголовки.