Евгений Борисов – Эшелон милосердия (страница 5)
– Но у нас есть подтверждение! – Вадим рывком достал из рюкзака распечатку письма из «Шарите». – Вот, смотрите. Они готовы принять её. Пишут, что у них есть опыт, что можно остановить фиброз, пока остались здоровые участки…
– Я знаю, Вадим, – мягко прервал его врач. – Я сам помогал твоей матери готовить этот запрос. Но пойми: легкие Вероники сейчас – это поле боя, на котором заканчиваются патроны. Сатурация в покое едва держится на 85%, а при малейшем движении падает до 70%. Она уже не справляется сама. Мы перевели её на ИВЛ не потому, что она не хочет дышать, а потому, что её легкие стали слишком «жесткими».
Левин накрыл руку Вадима своей ладонью. Она была сухой и холодной. – Шанс есть только один. Срочная транспортировка в специализированный центр пульмонологии. Там её либо смогут стабилизировать на высокопоточных установках, либо – и я должен быть честен – немедленно внесут в лист ожидания на пересадку легких. У нас остались считанные дни, прежде чем рубцевание станет тотальным.
– Так в чем проблема?! – голос Вадима сорвался. – Деньги есть! Я сегодня же переведу…
– Проблема не в деньгах, парень. Проблема в физике и политике. Чтобы довезти её живой, нужен реанимационный борт – герметичная кабина, где можно поддерживать избыточное давление и непрерывную подачу чистого кислорода под контролем аппаратуры. Обычный самолет её убьет: на высоте давление падает, и те крохи легких, что еще работают, просто «схлопнутся».
Врач горько усмехнулся и кивнул в сторону окна, за которым окончательно проснулся и шагал новый день. – А область в кольце. Я звонил в санавиацию, звонил в министерство. Немецкая санитарная авиация не получает разрешение на вход в наше небо из-за «особого режима». А наши борта… один в ремонте, другой на спецзадании. Мне прямо сказали: «Доктор, не ищите приключений, сейчас не до гражданских перевозок, обстановка сложная».
Вадим почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Это была та самая «справедливость», в которую он верил, заучивая правила полетов.
– Значит, вы просто дадите ей задохнуться из-за «обстановки»? Из-за того, что её бронхи решили превратиться в шрамы в «неудачное время»?
– Я врач, Вадим, – Левин отвел взгляд. – Я могу подкрутить настройки на концентраторе, могу вколоть стероиды, чтобы замедлить отек. Но я не могу пробить дыру в закрытом небе.
Вадим встал. Он больше не слушал. В его голове, привыкшей к четким алгоритмам, сложилась окончательная схема. Облитерирующий бронхиолит – это засор в системе. «Сложная обстановка» – это ошибка в коде диспетчерской службы. А он – единственный, кто знает, как запустить этот двигатель вручную.
Вадим вышел из кухни. Ему нужно было увидеть её.
Дверь в комнату сестры была приоткрыта. Воздух здесь был тяжелым, сжатым, пропитанным запахом спирта, эвкалипта и какой-то сладковатой химии. Кислородный концентратор, стоящий в углу, гудел, как маленький завод.
Вероника лежала на высоких подушках. В свои двенадцать она выглядела на десять – хрупкая, почти прозрачная фигурка, затерянная в складках огромного одеяла. Ее кожа была пугающе белой, почти алебастровой, а на кончиках пальцев, сжимавших край простыни, отчетливо проступала синева. Гипоксия – кислородное голодание – медленно закрашивала её жизнь в холодные тона.
Её грудь двигалась часто и мелко. Каждый вдох был битвой. На лице была маска, соединенная прозрачной трубкой с гудящим прибором.
– Вадька… – прошептала она, не открывая глаз. Она узнала его по шагам.
Он подошел и сел на край кровати. Мать, сидевшая на стуле в углу, лишь молча кивнула ему, вытирая глаза краем платка. В её взгляде не было радости от его возвращения, только бесконечная, выжженная усталость.
– Привет, кнопка, – Вадим взял её руку. Она была такой тонкой, что он боялся сломать её случайным нажатием. Кожа была сухой и горячей.
Вероника открыла глаза. Огромные, когда-то яркие, теперь они казались подернутыми туманом. Она перевела взгляд на тумбочку. – Где он? – спросила она сквозь маску.
Вадим достал из рюкзака тяжелую коробку. Он вынул кубок – массивную чашу из полированного золота, вершину киберспортивного Олимпа. Он поставил его на тумбочку, и золото ярко вспыхнуло в тусклом свете ночника.
Контраст был невыносимым, почти кощунственным. Сверкающая награда мирового чемпиона соседствовала с эмалированной медицинской уткой, горой использованных спиртовых салфеток и россыпью шприцев в пластиковом лотке. Золото за сто двадцать тысяч долларов на фоне нищеты и смерти.
– Красивый… – Вероника попыталась улыбнуться, но уголки губ лишь дрогнули. – Ты правда… самый лучший пилот в мире?
– Правда, – ответил Вадим, сглатывая комок в горле. – Самый лучший.
– Значит… ты сможешь меня отвезти? – она посмотрела на него с такой надеждой, от которой у Вадима похолодело затылок. – Мама говорит, что небо закрыто. Что там… тучи. Но ты же летаешь сквозь тучи, Вадь? Ты же всегда находишь дорогу?
Вадим посмотрел на её синеватые ногти. Посмотрел на маму, которая закрыла лицо руками. Он слышал ритмичное
В этот момент он окончательно понял: он не «плохой парень». Он не преступник. Он просто единственный человек в этом городе, в этой стране, в этом закрытом небе, который может сделать то, что положено. Если законы людей запрещают сестре дышать, значит, эти законы не имеют физического смысла.
– Да, Ника, – сказал он, и его голос был таким же твердым, как при заходе на посадку в Гонконге. – Я найду дорогу. Тучи скоро разойдутся.
– Обещаешь?
– Даю слово пилота.
Он поднялся и вышел из комнаты, не глядя на мать. В прихожей он столкнулся с Левиным, который уже собирался уходить.
– Вадим, – врач придержал его за локоть. – Не делай глупостей. Твои деньги… они пригодятся матери потом. Жизнь жестока, но…
Вадим медленно убрал его руку. – Доктор, вы знаете, что такое «V1» в авиации?
Левин непонимающе нахмурился. – Нет.
– Это скорость принятия решения. После нее ты уже не можешь нажать на тормоза. Даже если горит двигатель, ты обязан взлететь. Иначе самолет просто выкатится с полосы и взорвется.
Вадим посмотрел на закрытую дверь комнаты Вероники, за которой продолжало шипеть проклятое устройство.
– Моя скорость – V1. Я уже не нажимаю на тормоза.
Когда дверь за врачом закрылась, Вадим зашел в свою комнату. Он сел за компьютер, но не включил его. Он просто сидел, слушая ритм угасания за стеной.
В его голове уже не было сомнений. Перед глазами стояла только кабина «Пилатуса» и маршрутная карта до Берлина. Он знал, что сегодня он возьмет велосипед и отправится в «Майский».
Несправедливость мира больше не имела над ним власти. Теперь власть была только у аэродинамики.
На кухне пахло старой заваркой и лекарствами – этот запах теперь, кажется, въелся даже в бетонные стены хрущевки. Вадим вошел и сел на табурет, упираясь локтями в столешницу, иссеченную следами от ножа. Мать стояла у окна, глядя на дневной двор. Она казалась призраком самой себя: осунувшиеся плечи, серый пучок волос, халат, который стал ей велик на три размера.
– Левин ушел? – спросила она, не оборачиваясь.
– Ушел.
– Он хороший человек, Вадик. Он бился за нас. Звонил кому-то в Москву, даже ночью. Но он просто врач.
Она медленно подошла к столу и положила перед Вадимом серую папку. Поверх медицинских выписок из «Шарите» лежал лист плотной казенной бумаги с гербом. Текст был коротким, сухим и окончательным, как удар гильотины.
Вадим быстро пробежал глазами строки:
Внизу стояла размашистая подпись какого-то чиновника, чья фамилия была Вадиму незнакома.
– «Сложная обстановка», – вслух прочитал Вадим. Его голос звучал хрипло. – Мам, они серьезно? Они пишут это про двенадцатилетнюю девочку, которая не может дышать без розетки?
Мать горько усмехнулась. Она села напротив, и тусклый свет кухонной лампы подчеркнул глубокие морщины у её рта. – Для них нет девочек, Вадик. Есть «воздушные коридоры», «сектора ответственности» и «государственные интересы». Нам предложили перевести её в хоспис. Сказали, там «лучшие условия для паллиативного ухода». Знаешь, что это значит на их языке? Это значит – дайте ей спокойно догореть, чтобы она не портила статистику выздоровлений в областной больнице.
Вадим резко выпрямился. Он вытащил из внутреннего кармана куртки тугой конверт с банковскими документами и чеком. – Мам, слушай меня. У нас сто двадцать тысяч долларов. Это огромные деньги. Я говорил со Степанычем, я искал в сети – есть частные компании, у которых есть свои самолеты-реанимации. В Риге, в Гданьске, даже в самой Москве. Мы можем нанять их. Да черт с ним, мы можем купить этот полет трижды! Просто скажи им, что деньги на счету. Прямо сейчас.
Мать посмотрела на чек. В её глазах не было того блеска, который Вадим видел у организаторов турнира в Сеуле. Была только бесконечная, выжженная пустыня. Она вдруг тихо, надрывно засмеялась. Этот смех был страшнее плача.