Евгений Борисов – Эшелон милосердия (страница 4)
– Да, Степаныч. Месяц-другой, – тихо повторил Вадим, чувствуя, как внутри всё выгорает от этой лжи. – Как королеву.
Он знал, что через два часа они приземлятся в Москве, а еще через пять – в Калининграде. И тогда начнется обратный отсчет, в котором не будет места надеждам. Только расчет. Только скорость. Только полет.
Когда «Боинг» начал снижение над областью, небо окончательно потеряло цвет. Оно не было ни синим, ни даже серым – это была плотная, вязкая субстанция цвета грязной ваты, которая словно придавливала самолет к бурым полям и черным пятнам лесов. Вадим смотрел в иллюминатор, прижавшись лбом к холодному пластику.
Где-то там, под этим слоем облаков, лежал его дом. Клочок земли, зажатый между границами, которые внезапно превратились в непреодолимые стены.
– Подходим к точке входа в коридор, – пробормотал Андрей Степанович, не открывая глаз. Он чувствовал полет кожей, как старый прибор. – Сейчас увидишь «почетный караул».
Вадим не сразу понял, о чем он. Но через минуту облака на мгновение разошлись, и он увидел их. Пара Су-30СМ шла чуть ниже и правее. Хищные обводы крыльев и тусклый блеск ракет под фюзеляжем казались нереальными на фоне бесконечной равнины. Истребители не просто летели рядом – они конвоировали гражданский борт, словно охраняя драгоценный груз в опасной зоне. Или следя, чтобы он не отклонился ни на градус от единственной разрешенной нити, связывающей этот анклав с «большой землей».
– Только Москва, – тихо сказал Степаныч, глядя в окно через плечо Вадима. – Один тонкий мостик остался. Вправо-влево – небо закрыто на замок. Железный.
Касание в аэропорту Храброво было жестким. Пилот словно торопился поскорее прижать машину к бетону, подальше от неспокойного воздуха. Когда самолет свернул на рулежную дорожку, Вадим замер.
Перрон Храброво, который он помнил ярким и суетливым, теперь напоминал военную базу. Справа, у дальних ангаров, выстроились в ряд тяжелые транспортники – серые туши Ил-76 и приземистые Ан-12. На их хвостах не было логотипов авиакомпаний, только тусклые звезды и бортовые номера. Техники в камуфляже суетились под крыльями, заправляя машины прямо из топливозаправщиков. Между ними, как мелкие птицы среди слонов, жались несколько «Суперджетов» авиакомпании «Россия».
Ощущение «осажденной крепости» было почти физическим. Оно проникало в салон вместе с запахом керосина и сырым, пронизывающим ветром, когда открыли двери.
Внутри терминала царила странная, гнетущая тишина. Огромное табло вылетов, которое раньше пестрело названиями европейских столиц – Берлин, Варшава, Рига – теперь выглядело сиротливо.МОСКВА (ШЕРЕМЕТЬЕВО) – ВЫЛЕТЕЛ МОСКВА (ДОМОДЕДОВО) – РЕГИСТРАЦИЯ МОСКВА (ВНУКОВО) – ПО РАСПИСАНИЮ
Остальные строки были либо пустыми, либо светились холодным красным:ОТМЕНЕН. Авиасообщение было разрешено только с Москвой – единственной артерией, по которой еще текла жизнь. Гданьск, до которого отсюда было полтора часа на машине, теперь казался другой планетой, до которой невозможно дотянуться.
Они вышли из здания аэропорта. Ветер тут же сорвал со Степаныча кепку, и старик едва успел её поймать. Хмурое небо висело так низко, что казалось, будто верхушки осветительных мачт вонзаются прямо в него.
– Ну вот мы и дома, малый, – Степаныч поежился, запахивая куртку. Он посмотрел на Вадима. Тот стоял неподвижно, закинув рюкзак на одно плечо. В руке он всё еще сжимал ту самую синюю папку с документами и свернутые летные перчатки.
Степаныч подошел к Вадиму вплотную и положил руку ему на плечо. Его пальцы, привыкшие к металлу и маслу, заметно подрагивали.
– Вадик, послушай меня, – начал он тихим, надтреснутым голосом. – Я видел твое лицо в самолете. Я видел, что ты читал в планшете. Ты не в игрушки играл, я же не дурак.
Вадим медленно перевел взгляд на Степаныча. Его глаза были сухими и холодными, как лед на взлетной полосе.
– Вы о чем, Степаныч?
– О том, что ты в Сеуле наговорил! – Степаныч сорвался на шепот, испуганно оглянувшись на патруль у входа. – Про «Майский», про «Пилатус» … Вадик, сынок, опомнись. Это там, в Корее, под софитами, всё казалось простым. Там ты был звездой. А тут – ты посмотри вокруг! – он обвел рукой серую площадь и военных. – Тут не симулятор. Тут за «несанкционированный взлет» никто кнопку «Restart» не нажмет. Снимут с неба раньше, чем ты шасси уберешь. В лучшем случае – тюрьма на всю жизнь. В худшем… ты сам понимаешь. Сейчас время такое, никто разбираться не будет, кто ты и зачем летишь.
Вадим молчал. Он смотрел, как капля дождя ползет по глянцевому логотипу на его рюкзаке.
– Вадик, спрячь перчатки, – Степаныч кивнул на его руку. – Спрячь и не доставай. И из головы это выброси. Это у тебя аффект, шок от победы, от новостей… Это пройдет. Переспишь ночь, успокоишься. Мы что-нибудь придумаем. Может, через Москву добьемся рейса, может, спецразрешение выбьем… У тебя теперь сто двадцать тысяч на счету, связи найдем… Это пройдет, слышишь?
Вадим наконец заговорил. Его голос был удивительно спокойным, лишенным всяких эмоций, что напугало Степаныча еще больше, чем если бы парень начал орать.
– Не пройдет, Степаныч.
Он поднял руку и посмотрел на свои перчатки из тонкой кожи. Вчера они были символом триумфа. Сегодня они стали его единственным шансом.
– Вы сами видели табло. Небо закрыто. Для всех, кроме них. А у Ники нет времени ждать, пока мы будем обивать пороги в Москве. У нее нет «месяца-другого», чтобы у них там «прояснилась обстановка».
– Вадим, ты погубишь и её, и мать, и себя! – Степаныч вцепился в его куртку. – Ты хоть понимаешь, что такое реальный полет в таких условиях? Ты не диспетчеру будешь отвечать, а зенитной ракете!
Вадим аккуратно, но твердо убрал руку старика. Он шагнул к подъехавшему желтому такси.
– Не пройдет, Степаныч, – повторил он, открывая дверь. – Время не ждет. Физика простая: либо я взлечу, либо она перестанет дышать. Я всё рассчитал.
– Вадик! – крикнул Степаныч ему вдогонку, но парень уже сел в машину.
Такси тронулось, обдав старика облаком выхлопных газов. Степаныч остался стоять на пустой площади под низким, давящим небом. Он смотрел вслед удаляющимся огням и чувствовал, как внутри него растет ледяной ком. Он знал Вадима. Знал, что этот мальчишка не блефует. В его мире, мире цифровой точности и безупречных расчетов, не было места страху – только алгоритмам.
А алгоритм Вадима сейчас вел его прямиком к катастрофе.
Степаныч посмотрел на свои руки. Они всё еще дрожали. – Господи, – прошептал старый механик. – Сделай так, чтобы у него ничего не получилось.
Он не знал, какая из этих просьб была страшнее: чтобы Вадим провалился и остался жив, или чтобы он совершил невозможное.
Вадим же, сидя на заднем сиденье такси, не смотрел на город. Он открыл планшет. На экране светилась спутниковая карта аэродрома «Майский». Он увеличил изображение белого самолета, стоящего у края ВПП.
«Расход топлива на прогрев – 40 фунтов. На руление – 20. Взлетный режим – 500 фунтов в час…» – цифры бежали в его голове, вытесняя всё остальное. Город под замком остался снаружи. Вадим уже был в кабине.
Подъезд встретил Вадима привычным запахом сырой штукатурки и подгоревшего лука из соседней квартиры. Здесь ничего не изменилось за время его отсутствия. Те же надписи на стенах, та же тусклая лампочка на втором этаже, мигающая в агонии. Весь блеск Сеула, пятизвездочные отели и кожаные кресла бизнес-класса казались теперь галлюцинацией, сбоем в текстурах реальности.
Он остановился перед своей дверью. В кармане куртки лежал банковский чек на сто двадцать тысяч долларов – бумажка, способная купить небольшой автопарк или пару квартир в этом самом доме. Вадим коснулся пальцами металла ключей, но не спешил их доставать. Он прижался ухом к обитой дерматином двери.
Тишины не было.
Сквозь щели просачивался звук, который за последние полгода стал метрономом их жизни.
Вадим повернул ключ.
В прихожей было темно. Мать не вышла навстречу – видимо, задремала в кресле у кровати Вероники или просто не нашла в себе сил подняться. Вадим скинул кроссовки, стараясь не шуметь, но пол предательски скрипнул.
– Вадик? – голос матери из глубины квартиры звучал так, будто она говорила из колодца. Сухой, надтреснутый шепот.
– Я, мам.
Он прошел на кухню, где за столом сидел человек в белом халате, наброшенном поверх свитера. Это был доктор Левин, лечащий врач Вероники из областной детской клинической больницы. На столе перед ним стояла нетронутая чашка остывшего чая и лежала папка с результатами последних анализов.
– С возвращением, чемпион, – Левин грустно улыбнулся, кивнув на телевизор, который стоял на холодильнике. Там всё еще крутили новости с кадрами из Сеула. – Мы все за тебя болели. Ты большой молодец.
– Как она? – Вадим сел напротив, не снимая куртки. Ему было плевать на поздравления с победой в Сеуле.
Левин вздохнул и снял очки. Взгляд его был тяжелым. – Динамика критическая, Вадим. Мы имеем дело с облитерирующим бронхиолитом. Полгода назад, после той тяжелой аденовирусной пневмонии, мы надеялись, что ткани восстановятся. Но процесс пошел по самому страшному сценарию. Организм начал «замуровывать» мелкие бронхи. То, что должно проводить воздух, превращается в плотную рубцовую ткань.