Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 21)

Лишь только Чмон завел в тот вечер свой любимый рассказ об изнасиловании четырех малолетних девочек, внешняя дверь с лязгом отворилась. В камеру вошел новичок – толстый парень лет двадцати пяти с испуганным выражением на тупом лице; под мышкой он держал комплект постельного белья. «Здравствуйте», – боязливо сказал новичок. «Заткнись, гадина! – неприязненно отвечал Чмон. – Еще раз перебьешь – выдавлю глаз». Парень помертвел и в растерянности отошел в сторону. Франц наблюдал за ним издали: толстяк с жалким видом переминался у стены с ноги на ногу, потом робко отворил дверь и вошел в спальную камеру. Минуты через три, сам не понимая зачем, Франц последовал за ним. Новичок его, на самом деле, не интересовал: тупость и трусость были написаны на жирном лице парня заглавными буквами.

Когда Франц вошел в камеру, разборка шла уже на полную катушку: Чирей, держа левой рукой трепещущего толстяка за горло и прижимая к стене, правой размеренно бил по щекам: «А ну, снимай штаны, пидор! Снимай, тебе говорят...» – приговаривал он в такт пощечинам. Моджахед со скучающим лицом наблюдал за происходившим со своей койки, сапоги его валялись рядом – очевидно, урки взяли новичка в оборот в форсированном варианте. «Не хочу... пусти...» – хныкал толстяк. «Это почему же ты, козел, не хочешь? – орал Чирей. – Да я тебя сейчас!» Было видно, что парень держится из последних сил.

Как всегда в подобных случаях, вмешиваться не имело смысла: спасти новичка от печальной участи никто, кроме него самого, не мог... а вот неприятности для непрошенного спасителя могли выйти существенные. Да и не собирался Франц вмешиваться – не собирался до тех пор, пока не услышал собственный голос: «Пусти его, Чирей, чего пристал, дай человеку на новом месте оглядеться». Дернул же черт его за язык!... реакция на эти слова превзошла все мыслимые ожидания. Чирей отпустил новичка и резко повернулся к Францу, а Моджахед, путаясь в простыне, вскочил с койки: «Зачем, гад, не в свое дело лезешь? Убью!» Франц отскочил и огляделся: Дрона и Чмона в камере не было. Что ж, Чирея он не боялся: реальную угрозу представлял лишь Моджахед... а тот, запутавшись в простыне, проспотыкался метра два по направлению к Францу и упал на одно колено. «Потом все равно изобьют, – мелькнуло в голове Франца, – так хоть сейчас...» – и он с наслаждением, изо всех сил врезал ногой Моджахеду под подбородок.

Голова урки дернулась назад, глаза замутились; он опрокинулся на спину и замер.

Франц повернулся к Чирею. «Ты чего?... – залепетал тот и попятился назад. – Смотри, потом хуже будет... Дрон тебя с говном съест!» – «Ты до этого не доживешь, гнида», – сладким голосом отвечал Франц. Находившиеся в камере заключенные повскакали с коек и окружили их. «Эй, Коряга, Дрона позови!» – крикнул Чирей. «Стронешься, Коряга, с места – убью!» – не оборачиваясь, усмехнулся Франц. Урка допятился до стены... и вдруг с исказившимся лицом бросился вперед, пытаясь лягнуть Франца в пах. Тот отскочил в сторону и с оттяжкой двинул Чирея сбоку в челюсть; урка рухнул на четвереньки. Сладостный позыв прикончить врага ударил Францу в голову... он подскочил к копошившемуся на полу Чирею и врезал ему так же, как до этого Моджахеду, – ногой под подбородок. Подонок повалился набок и более не шевелился; на губах у него запузырилась кровь. Франц остановился и схватился рукой за спинку ближайшей койки; сердце его колотилось у горла, ноги подгибались. Остальные заключенные молча смотрели на него. Драка заняла секунд двадцать... что нужно делать теперь, Франц не понимал.

Но тут, спасая от необходимости принимать решение, в камеру вошел Алкаш: «Опять, с-сукины сыны, на перекличку опаздываете... – гаркнул он, – ...эге, что это у вас происходит?» Все попятились назад, и Франц остался один в проходе между койками, на равном расстоянии от лежавших на полу урок и трясущегося новичка на заднем плане. «Зачинщик кто? – заревел Алкаш. – Зачинщик кто, с-сволочи?»; в дверь за его спиной повалили остальные заключенные. Франц встретился глазами с Дроном, и это решило дело. «Я зачинщик, господин Наставник», – сказал он. Через полторы минуты вызванные Алкашом по рации охранники уже выводили Франца во внешний коридор; приговор – три дня карцера с выводом на работу. Оклемавшиеся к тому времени Чирей и Моджахед проводили его полными ненависти взглядами. А последним своим впечатлением Франц унес из камеры странную ухмылку новичка – не испуганную, как можно было ожидать, а какую-то... Франц не мог понять, какую.

Дорогу в карцер он знал хорошо: они прошли метров триста по главному коридору и свернули во вспомогательный. Гремя ключами, охранник отпер решетчатую дверь; после нее оставалось пройти еще метров двести. Франц шел с удовольствием: три дня карцера казались наилучшим выходом из положения. Он стал размышлять, что бы произошло, случись эта история на пять минут раньше: Моджахед и Чирей оклемались бы до начала переклички, Алкаш бы ничего не заметил, а уж потом... Франц поежился, представив себе, что произошло бы потом. «Ладно, трепка от меня не уйдет», – философски подумал он и усмехнулся своим мыслям: если б три месяца назад ему кто-то сказал, что он будет так спокойно размышлять о грядущих побоях, он бы рассмеялся собеседнику в лицо.

Подошвы сапог привычно липли к клейкому линолеуму, спереди и сзади топали охранники. «Завтра на танцы пойдешь?» – спросил топавший спереди топавшего сзади. «К нам или на женскую половину?» – отозвался последний. «К нам». – «Не пойду». – «А на женскую половину?» – «Тоже не пойду». Справа и слева в стенах коридора виднелись какие-то двери, над головой проплывали заросшие паутиной лампы и водопроводные трубы. «Так чего ж ты, разъеба, спрашивал, на какую половину?» – укорил передний, обдумав услышанное. «Не твое собачье дело, – незлобиво отвечал задний. – Отстань, мудила». Они остановились перед дверью карцера. Передний охранник, звеня ключами, с лязгом отомкнул и со скрипом отворил тяжелую металлическую дверь: «Заходи!» – а когда Франц шагнул внутрь, привычной скороговоркой забубнил: «В карцере не курить, на пол не плевать. С завтрева переводишься на половинный рацион питания, двух-третевый рацион сна и усиленные физкультурные». Не дожидаясь окончания ритуала, второй охранник пошел обратно. «И не вздумай на звонок попусту жать, зараза! Ежели вызовешь без нужды, лучше сразу харахере себе сделай». – «А что такое харахере, господин Член Внутренней Охраны?» – поинтересовался Франц. «Это когда сам себе хер отрезаешь, – любезно разъяснил охранник. – От слова ‘херург’, понял?»

Дверь захлопнулась. Послышался звук запираемых замков.

Карцер представлял собой узкую комнату с четырьмя двухэтажными кроватями; под потолком в четверть накала горел красный ночник. Францу повезло: он был единственным штрафником (карцеры имелись лишь на одном этаже из трех, так что в каждом могли находиться до восьми заключенных с трех разных потоков). Он быстро разделся, залез на дальнюю от параши верхнюю полку и закрыл глаза, стараясь не потерять ни секунды короткого карцерного сна. Лежа в последнем приступе бодрствования, Франц вспомнил прощальную ухмылку толстого новичка: зловещая – вот как ее можно было бы описать... если б только зловещая ухмылка на устах этого труса имела хоть какой-то смысл... нет, не вяжется.

Франц уснул.

Проснулся он часа через полтора с явственным ощущением чего-то произошедшего. Он свесил голову вниз: на двух нижних койках (под ним и на противоположной) спали люди – новых штрафников, видимо, привели уже после отбоя. Перевернувшись на живот, Франц закрыл глаза: «С нашего потока или нет?» – сонно подумал он.

Примерно через час он проснулся опять – на этот раз, с ощущением тревоги. Несколько секунд он лежал, не шевелясь... в карцере царили тишина и полумрак. Голова была тяжелая – как всегда, когда проснешься среди ночи. Все будто бы в порядке... что ж тогда разбудило его? Франц сел и, стараясь не шуметь, слез на пол: коль проснулся, надо заодно отлить. Лишь подойдя к параше (и, соответственно, ко входной двери), он, наконец, понял, что не было в порядке: в узкую щель между дверью и косяком проникала полоска света! Не веря своим глазам, Франц качнул приоткрытую дверь пальцем; раздался громкий скрип. Он отдернул руку и оглянулся. Соседи его не шевелились – очевидно, спали... Застыв на месте, Франц всмотрелся в очертания фигур на кроватях: с ними тоже было что-то не то... его захлестнула волна беспричинного страха. Что именно не то?

Отклеив подошвы босых ног от липкого пола, он на цыпочках подкрался к одному из спящих: тот был с головой укрыт простыней и не шевелился. Франц осторожно выдохнул воздух... и вдруг понял, что простыня на лежавшем перед ним человеке не поднимается и не опускается в такт дыханию; звуков дыхания тоже слышно не было. Ощущая, как его лоб покрывается испариной, Франц медленно распрямился; сердце его стучало, отдаваясь в висках. Он повернул голову и прислушался к лежавшему на кровати напротив... тот тоже не дышал.

Франц вытер со лба холодный пот и осторожно, за краешек потащил простыню с одной из безмолвных фигур. Повернувшись лицом к стене и откинув правую руку за спину, под простыней лежал голый человек. Несколько долгих мгновений Франц всматривался в него, затем коснулся пальцами плеча. И тут же отдернул руку: кожа была холодная и липкая. Уже не сомневаясь, что человек мертв, Франц перевернул труп на спину. Некоторое время он не мог оторвать глаз от перерезанного от уха до уха горла (из рассеченных кровеносных сосудов до сих пор сочилась кровь), потом перевел взгляд на лицо мертвого... То, что он увидел, заставило его резко выпрямиться, больно ударившись затылком о верхнюю полку.