Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 20)
На всех этапах, кроме последнего, процесс «опускания» был обратим, однако сопряжен все с большими и большими побоями. Практически же получалось так, что заключенные-мужики, останавливаясь на какой-либо стадии, оставались в этом статусе навсегда: Оборвыш, например, оказывал уркам любые «несексуальные» услуги, включая стирку носков; Припадочный только бегал по поручениям; Китаец, кроме поручений, регулярно убирал за урок их постели; а вот здоровенный заключенный по прозвищу Бугай не делал ничего.
Франц, в конечном счете, тоже заслужил себе право на независимость, однако далось ему это дорогой ценой – ибо он провалил ритуал стаскивания сапог. Не поняв почти ничего из того, что сказал ему Моджахед (большинство заключенных говорило на смеси английского, испанского и арабского языков), Франц лишь уловил, что его просят помочь, – что он и сделал, подумав еще, что этот заключенный с нездоровым цветом лица, похоже, болен. В два следующих дня Франц так и так получал свою порцию как «невыполненец», а вот на третий день, к нему подошел Чирей и, ткнув в лицо пару грязных носков, приказал постирать. Франц, однако, уже насмотрелся местных обычаев – и молча оттолкнул уркину руку. «Ах ты падла, – весело вскричал Чирей, – я ж тебя сейчас...» – и влепил Францу пощечину. Стараясь оставаться спокойным, тот медленно встал... наконец-то враг стоял прямо перед ним, а главное, остальные урки на помощь не поспевали! И тогда Франц ударил подонка в лицо – в глазах Чирея пролетела гамма чувств от удивления к испугу, он попятился назад. Франц ударил его еще раз – тот упал, грохнувшись затылком о табурет, и замер... из под его головы начала растекаться кровь. Стоя над уркой, Франц не понимал, что надо делать: «Господи, неужто я его убил?» – подумал он. Он наклонился над Чиреем, чтобы проверить пульс, как вдруг его самого ударили сзади по затылку (видимо, другой табуреткой), и он рухнул без памяти поверх лежавшего на полу урки.
Очнулся он, как водится, лежа у себя на кровати, и первым делом свесился вниз, чтобы посмотреть на Чирея (чья койка располагалась неподалеку). Тот, слава богу, был жив и ответил ему злобным взглядом. Однако, помимо злобы, в этом взгляде просвечивал страх, и Франц понял, что одержал здесь свою первую победу.
За отказ выполнять приказания урки избивали его еще два раза, и в обоих случаях Франц успевал ударить кого-нибудь из них первым: один раз Моджахеда (который сладостно покатился по полу), другой раз – Чмона (который покачнулся, а потом дал такой сдачи, что у Франца подкосились ноги). После этого его оставили в покое, и Франц стал полноправным мужиком.
На Втором Ярусе Франц получил, наконец, определенный ответ на вопрос о «второй смерти» – смерти в загробном мире – он ее попросту увидел. Как-то раз, в химическом цеху он стал свидетелем несчастного случая: один из заключенных 22-го Потока, работавшего по соседству, поскользнулся на ступеньках ректификационной колонны и грохнулся на бетонный пол с высоты пятнадцати метров. Франц подбежал к нему одним из первых, однако сделать ничего не смог: череп несчастного был расколот, и после короткой агонии тот умер.
Впрочем, и без этого эпизода возможность второй смерти казалась очевидной – стоило лишь посмотреть на этот мир унижений и страданий, окружавший Франца. Что могло заставить заключенных повиноваться своим мучителям, как не страх смерти? Страх
Так или иначе, но загадка человеческой смерти оказалась не разрешена, а лишь отодвинута – причем всего на один шаг.
А вот одиночество Франц переносил неожиданно легко. Трудно было лишь в первые дни, когда урки избивали его каждый день и никто не помогал ему ни словом, ни делом. То, что он будет здесь один, стало очевидно, лишь только он пригляделся к окружающим – но вскоре он понял, что это не составит серьезной проблемы. Одиночество страшно нарушением естественного «проветривания» мозга, ибо выкинуть из головы додуманную до конца мысль можно лишь, высказав ее. И вовсе не обязательно, чтобы собеседник согласился с тобой – достаточно того, чтобы он
Однако жизнь на Втором Ярусе непрерывно занимала головы заключенных реакцией на внешние раздражители, так что времени на собственные мысли просто не оставалось. А в редкие свободные минуты Франц составлял и тщательно соблюдал «расписание мышления», никогда не возвращаясь к уже обдуманной мысли и отводя половину времени на бездумно-интеллектуальные развлечения, типа придумывания шарад, ребусов и шахматных этюдов.
После двух месяцев на Второй Ярусе Франц привык почти ко всему: к бессмысленной работе, к безликой жестокости охраны и персонифицированной жестокости урок. Он перестал замечать жару и грязь; потеряв пять килограммов веса, притерпелся к местной еде. Он даже нашел компромисс с попыткой Системы лишить его собственных мыслей, отведя на них вторую половину воскресенья, когда остальные заключенные готовили домашнее задание (Франц мог запомнить всю необходимую ерунду за один час, вместо отведенных на это пяти).
Единственным, к чему он привыкнуть не смог, была невозможность хоть на минуту остаться одному.
Их 21-й Поток, так же, как и остальные потоки остальных секторов, состоял из
1. центрального зала, где происходили вечерние переклички;
2. спальной камеры с двухэтажными кроватями
3. и подсобных помещений, как то:
3.1. бесполезной курительной комнаты (урки все равно курили в камере);
3.2. читальной комнаты (где имелся полный комплект учебников по философским предметам);
3.3 туалета, куда заключенные ходили только днем (на ночь камеру запирали, так что приходилось пользоваться парашей – большим баком без крышки, ставившимся в камеру перед отбоем).
Мест, где человек мог бы уединиться, предусмотрено не было. Даже разделительные перегородки в туалете доходили только до пояса, а кабинки не имели запоров и закрывались качающимися, как иногда в барах, дверями... продуманность деталей поражала воображение! Ко всему этому Франц оказался не готов, ибо никогда, ни с кем не делил комнату – даже с женой (та спала беспокойно и будила его по три раза за ночь).
Невозможность уединиться изменила характер Франца: ему стало казаться, что окружающие следят за ним, вступают в разговоры, ждут от него ответов на свои вопросы... словом, не оставляют ни на минуту в покое! Чтобы защитить свое «я» от постороннего внимания, он стал агрессивен. С урками, конечно, Франц на рожон не лез, однако стал огрызаться на замечания старосты или Огузка. К последнему он испытывал физическое отвращение, и кончилось это дракой, после которой оба ходили с разукрашенными синяками физиономиями.
Лишь осознав психологическую причину своей агрессивности, Франц смог контролировать себя – и после драки с Огузком срывов у него не случалось.
В его характере произошли и другие изменения: он стал ленив и с удовольствием отлынивал от работы, мог с легкостью соврать или украсть. Может, ослабление моральных устоев явилось следствием усердной работы на теоретических... нет, кроме шуток, а? Он стал вставлять в свою речь ругательства, а чувство жалости притупилось у него почти до нуля. По своему собственному сравнению, Франц превратился в интернациональный вариант Ивана Денисовича из одноименной повести русского писателя Солженицына.
Минус разве что кротость солженицынского персонажа.
2. Происшествие
Новичка привели во время пятнадцатиминутного перерыва перед перекличкой, формально отведенного на прослушивание вечернего обращения Администрации. Громкоговорители принудительного вещания висели во всех комнатах, включая туалет, однако слушать заключенных никто не заставлял, и все разбредались кто куда: курящие шли в курилку, некурящие – болтали в центральном зале или спальной камере. Разговоры велись предельно бессмысленные («Эх, послали б нас завтра на папайю, вот бы накушались...»), так что Франц в общей беседе не участвовал. Деться ему, однако, было некуда, ибо внешняя дверь Потока запиралась сразу после вечерней прогулки.