Евгений Батраев – Невендаар (страница 1)
Евгений Батраев
Невендаар
Часть 1. Зарождение
Пролог: Мир, который мы потеряли.
Говорят, раньше небо над Невендааром было цвета растопленного золота, а свет Селестии лился на землю потоками чистой благодати. В этом свете не было нужды в доспехах, ибо не было нужды в войне. Первые эльфы, баловни бога Галеана, ходили по лесам, не оставляя следов на траве. Их песни сплетались с ветром, и время не имело над ними власти.
А глубоко в горах, в жилах самой земли,Богом Вотаном были созданы Гномы — кряжистые, несокрушимые, чтобы быть фундаментом этого мира. Их руки не знали усталости, а их кузницы были так горячи, что в их пламени рождались первые звёзды.
Всеотец же создал людей по своему подобию,наделив их свободой воли.
Но мир был юн и неокрепшим. И тогда Отец создал ангелов — совершенных духов, чтобы они служили мостом между замыслом и творением. И среди них был Любимейший. Его имя было Свет, а голос был подобен звуку тысячи арф. Ему была дарована величайшая честь — пасти смертные народы, как пастух пасёт стадо.
И тогда случилось Падение.
Змей, познавший глубины собственной гордыни, восстал. Нет, он не поднял меч. Его оружием была Мысль. Он увидел, что Отец наделил смертных искрой свободной воли, и возжелал этого сокровища больше, чем света. Он возжелал не просто служить творению, а властвовать над ним. Его красота обернулась бахвальством, а его голос — ложью. Имя ему было Бетрезен.
Отвергнутый Отцом, низвергнутый с Небес в преисподнюю, он не сгорел в огне. Его ненависть стала его плотью. Его зависть стала его броней. В адской бездне он сотворил легионы из собственной злобы, и имя им было — Демоны. Твари, не знающие ничего, кроме желания разрушать. Они были порождением хаоса, антиподами жизни.
И тогда Бетрезен посмотрел наверх, на прекрасный Невендаар, и произнёс первое слово Войны.
Так нам твердила церковь…
Глава 1: Предел
Грязь под сапогами чавкала кровью. Не водой, не болотной жижей — именно кровью, чёрной и маслянистой, в свете умирающей луны отливающей бензиновыми разводами. Демоническая кровь всегда такая — она не питает землю, а убивает её.
Я сместил центр тяжести на полпальца влево, чувствуя, как запястье привычно проворачивает рукоять. Этого хватило, чтобы когтистая лапа твари, шипя и роняя хлопья серы, пронеслась мимо уха, вспоров лишь воздух. Вспороть что-то большее я ей не позволил. Мой меч — пока ещё единый клинок, чья рукоять была покрыта тёплой, почти живой сталью — вошёл под рёбра демону плавно, словно раскалённая игла в шёлк. Рывок вверх. Глухой стук падающего тела.
Всё это было неправильно.
Засада на Имперском Тракте, в десяти милях от Эмридской Заставы? Здесь должны были стоять освящённые пикеты. Почему демоны спокойно перешли Серебрянку? Почему они действуют слаженно, а не безумной ордой? Пока мои люди, теряя строй, отбивались от наседающих бесов, мой разум, вопреки хаосу, работал как чётко смазанный механизм, перемалывая эти нестыковки в труху.
Передо мной, в десяти шагах, переминались двое.
Первый относился ко второму кругу. Имперский кодекс называл их «Алогоны». Солдаты попроще — «рогачами». Эти твари были ростом с высокого мужчину, но на этом сходство заканчивалось. Их кожа напоминала спекшуюся корку запёкшейся лавы — бугристую, тёмно-багровую, кое-где пробитую острыми выступами костяных наростов, растущих прямо из позвоночника наружу. Голову Алогона венчали не просто рога, а целая костяная корона, закрученная спиралью и заострённая так, что ей можно было вспарывать лошадей. Но самым жутким были не рога. А то, что у этой твари отсутствовали глаза в человеческом понимании. Вместо них по лицевому щитку из хитина хаотично бегали, вспыхивая и затухая, рубиновые точки — десятки, будто внутри черепа копошился рой раскалённых светляков.
Второй относился к третьему кругу. И это был Молох. Тот, из-за кого, собственно, Верховный Инквизитор и отправил сюда именно меня, а не заурядный карательный взвод.
Молох не шёл. Он занимал собой пространство. Три с половиной метра от копыт до вершины костяного гребня. Когда он сделал шаг вперёд, то заслонил собой луну, и на лагерь упала его тень — тяжёлая, удушливая, как предгрозовое небо. Его плоть была не органической в привычном понимании, а скорее напоминала живой сплав обсидиана и чугуна, покрытый толстой коркой спекшейся золы. Каждое движение сопровождалось гулом — низким, инфразвуковым, от которого вибрировали зубы. Его торс, неестественно широкий, был опоясан рёбрами, растущими наружу, словно клетка, вывернутая наизнанку. Вместо правой руки — чудовищный костяной таран, усеянный шипами, каждый размером с моё предплечье. На этих шипах ещё болтались обрывки цепей и чей-то штандарт. Вместо левой руки — гипертрофированная трёхпалая клешня, способная сомкнуться вокруг рыцаря в полном латном доспехе и сжать до хруста. Но самым жутким было его лицо. Вернее, его отсутствие. Там, где у гуманоида должны быть глаза и рот, у Молоха была сплошная костяная пластина с вертикальной прорезью, из которой сочился зеленоватый туман. Этот туман стелился по земле, и там, где он касался травы, трава не горела, а просто забывала, как быть живой, рассыпаясь серым прахом.
Именно Молох перебил пикеты у Серебрянки. И именно его присутствие делало эту засаду не случайной стычкой, а угрозой, которую по уставу следовало бы купировать силами полного рыцарского ордена.
«Капитан! Слева!»
Крик запоздал. Алогон, повинуясь беззвучному приказу старшего, припал к земле и метнулся мне в ноги, целя рогами в пах. Давление наросло так же резко, как растёт тень от падающей колокольни.
Предел.
Я ощутил знакомый холод в висках. Мир истончился до прозрачности. Время превратилось в тягучую смолу. Чем сильнее давление, чем критичнее провал — тем острее я это чувствовал. Мой разум перестал быть человеческим, становясь идеальной вычислительной машиной.
Данные по Алогону: скорость высокая, атака рогами — финт. Основная угроза — когти на ногах, вспорет бедренную артерию. Данные по Молоху: высота — три и четыре десятых метра. Предположительная масса — до двух тонн. Разгон — медленный. Инерция — колоссальная. Удар тараном сверху вниз — смертелен. Если не убрать с траектории, убьёт всех, кто за спиной.
Решение пришло мгновенно. Я послал импульс в рукоять. «Разделиться».
Чары отозвались вибрирующим звоном. Единый клинок расщепился надвое. Короткий и широкий — в правой, чтобы встретить рога твари жёстким блоком с отводом. Длинный и узкий — в левой. Рывок навстречу.
Правая рука приняла удар костяной короны Алогона. Сталь высекла сноп багровых искр. Левая рука тем временем, действуя как самостоятельный организм, пустила клинок по низкой траектории. Лезвие вошло в подмышечную впадину демона — единственное место, не защищённое хитином. Алогон взвизгнул на частоте, от которой заложило уши. Огоньки в его глазницах хаотично заметались и потухли. Одно готово.
Оставался Молох. Его тень накрыла меня целиком, поглотила, как кит глотает рыбу. Таранная рука пошла вниз. Не быстро — Молох не был быстрым, — но с той неотвратимостью, с какой обрушивается горный склон. Я мог уйти перекатом. Пространства хватало. Но тогда удар пришёлся бы в строй, в тех мальчишек, что стояли за мной сжимая копья побелевшими пальцами.
Я не ушёл. Концентрация взвинтилась до предела, разгоняя пульс до двухсот ударов, обостряя зрение до такой степени, что я видел микротрещины на костяном таране, видел зазубрину на шипе, которой он зацепит мой наплечник. Я сделал полшага не назад, а вперёд. В мёртвую зону, под самое основание тарана, туда, где сухожилия из сгустков Тьмы крепили руку-молот к плечу гиганта. И сложил клинки крест-накрест.
Таран ударил в перекрестье. Удар трёхметрового гиганта весом в две тонны, помноженный на инерцию.
Мир побелел. Меня вбило в землю по колено. Мышцы взвыли так, будто каждое волокно разрывалось по отдельности. Кости застонали, но выдержали. Предел держал. Я чувствовал, как кровь бежит из носа и ушей — сосуды не справлялись с давлением, — но разум оставался ледяным. Молох замер. Всего на секунду. Этого хватило. Правый клинок скользнул по тарану, вспарывая сухожилия. Левый, повинуясь мысли, вошёл точно в вертикальную прорезь на костяной пластине, туда, откуда сочился зелёный туман. Лезвие ушло вглубь по рукоять. Я провернул его.
Молох не закричал. Он издал звук, похожий на гудение лопнувшего колокола — низкий, вибрирующий, от которого у стоявших позади солдат лопнули барабанные перепонки. Зелёный туман вырвался из прорези фонтаном, и гигант начал заваливаться назад. Медленно, величественно, как падает вековое дерево. Я едва успел выдернуть ноги из грязи и отскочить, прежде чем туша рухнула на землю, сотрясая её так, что треснул камень под ногами.
Тишина.
Я выпрямился, соединяя клинки обратно в одно целое. Дышал рвано. Горло саднило от серных испарений. Кровь из носа капала на наруч.
— Стройся. Раненых в центр, — голос прозвучал сухо, хрипло.
Солдаты, оцепеневшие от зрелища поверженного гиганта, вздрогнули и бросились исполнять. Я же развернулся к тропе, ведущей к Эмридской Заставе. В висках ещё стучал Предел, но разум уже складывал новый пазл. Молох третьего круга так близко к столице — это не налёт. Это вестник. Вестник того, что война, которую мы вели, вступает в новую фазу. И то, что Отцы Инквизиции молчат об этом, пугало меня больше, чем любые рога и когти Преисподней.