Евгений Баранов – Техномант (страница 1)
Евгений Баранов
Техномант
ПРОЛОГ
Осень в этом году выдалась холодная. Небо над шахтерским поселком висело низкое, серое, точно выгоревшее ватное одеяло, из которого то и дело сыпалась мелкая, колючая изморозь. Коле Волкову шел тогда восьмой год, и он уже твердо знал: небо врет. Оно кажется пустым, но на самом деле там, за тучами, прячутся не духи, как говорила бабка, а нечто иное — тяжелые, маслянистые испарения от фабричных труб, что стояли за десяток верст к востоку. Но сегодня даже этот привычный смог был редким, разогнанным ветром с хребта.
Коля стоял на крыльце их покосившегося дома, вжав голову в плечи, и смотрел на запад, откуда дул ветер. Ветер приносил запах гари, но не той, к которой он привык, — запах горящего дерева и угля, — а иной, сладковато-прогорклый, от которого першило в горле и слезились глаза. Горелый эфир. Так говорил дед.
Дед умирал. Это Коля понял еще утром, когда мать, закутавшись в рваный платок, побежала за знахаркой, а отец, насупленный и молчаливый, ушел на смену в шахту, лишь мельком погладив сына по голове шершавой ладонью. «Не ходи к деду, Колька, — сказал он на прощание. — Тяжело ему. Ты тут за старшего». Но Коля не послушался. Он сидел на низкой скамье у лежанки, на которой лежал дед Степан, и сжимал в кармане отцовский подарок — старые карманные часы на цепочке.
Часы были медные, с выцветшим циферблатом и треснутым стеклом, но ходили исправно, если их заводить раз в сутки. Дед когда-то говорил: «Это не просто часы, Колька. Это душа машины. Пока они тикают, значит, всё в порядке. А если замолчат — значит, время кончилось». Сегодня часы вели себя странно. Стекло под пальцами мелко вибрировало, а стрелки, обычно бегущие ровно, вдруг начинали дергаться, словно пытались вырваться из-под циферблата. Коле казалось, что они вторят дыханию деда — неровному, с хрипами и долгими паузами, когда казалось, что всё кончено.
Дед Степан не был просто шахтером. Он был из тех, кто помнил времена, когда эфирных кристаллов еще не находили в таком количестве, когда паровые машины были диковинкой, а люди верили в Бога, а не в прогресс. Он работал в забоях еще при старом императоре, когда шахты только начинали бурить, и первым видел, как из-под земли полезли эти проклятые камни — зеленые, синие, иногда черные, пульсирующие внутренним светом, как живые. Говорили, что они — слезы древних, похороненных под толщей породы. Дед плевался, когда слышал такое. «Слезы, — хрипел он, — это не слезы. Это семена. Их посеяли те, кто ушел до нас. И они ждут, чтобы прорасти. А мы, дураки, их в топку пихаем».
Сейчас дед лежал, укрытый рваным тулупом, и смотрел в потолок мутными, выцветшими глазами. Его губы шевелились, но слова не выходили — лишь сиплое дыхание. Коля пододвинулся ближе, взял деда за руку. Рука была холодной и сухой, как кора старого дерева.
— Дед, — шепнул Коля. — Ты не умирай. Я без тебя не справлюсь.
Дед будто услышал. Его глаза медленно повернулись к внуку, в них на мгновение мелькнула искра прежней жизни.
— Колька… — голос был едва слышен, как скрип несмазанной телеги. — Слушай… меня… Запомни… всё, что скажу…
Коля кивнул, чувствуя, как слезы подступают к горлу, но сдерживая их изо всех сил. Большой уже, восьмой год, нечего реветь.
— Под нами… — дед приподнялся на локте, и это усилие стоило ему долгого приступа кашля. Изо рта брызнула черная мокрота. — Под нами… не просто камень… Там… Оно…
— Что «оно», дед?
— Голод… — выдохнул дед, и в этом слове Коле почудилось нечто такое, отчего мурашки побежали по спине. — Голод… древний… Он спал тысячи лет… А мы его будим… Кристаллами своими… паром… жадностью… — Дед схватил Колю за руку с неожиданной силой. — Он проснется… когда камень заплачет… Когда частота… тридцать три… Я слышал его… в шахте… в самом низу… Он шевелится…
— Какой камень? Какая частота? — Коля ничего не понимал, но дедов страх передавался ему, холодным комком оседая в животе.
— Кровь наша… — дед уже почти не видел внука, его взгляд ушел куда-то внутрь, в те глубины, откуда он принес это знание. — Кровь Волковых… она помнит… Мы… Хранители были… давно… когда люди и машины говорили на одном языке… Мы… запечатали Голод… ценой жизни… Но память осталась… в крови… в костях… Ты… Колька… ты чувствуешь… часы? Они плачут?
Коля вытащил часы из кармана. Они бились в его ладони, как пойманная птица. Стекло лопнуло окончательно, медный корпус погнулся, стрелки показывали без четверти четыре.
— Плачут, — прошептал Коля.
— Слышишь? — голос деда стал тише, но в нем появилась странная, торжественная сила. — Слышишь их голос? Это не просто шестерни… Это душа… душа мира… Она говорит с тобой… Она выбрала тебя… Береги… этот дар… Не дай… Империи… сожрать… тебя… и…
Дед не договорил. Его рука разжалась, голова упала на подушку. Глаза остались открытыми, но в них уже не было жизни. Часы в руке Коли дернулись в последний раз и замерли. Стрелки застыли на том же месте — без четверти четыре.
Коля сидел, не в силах пошевелиться. Слезы наконец хлынули, заливая лицо, но он не всхлипывал, только сжимал в кулаке мертвые часы и смотрел на деда. За окном ветер усиливался, принося запах гари и какой-то странный, низкий гул, идущий откуда-то из-под земли, от шахт. Гул нарастал, вибрируя в зубах, в костях, в самой крови. И в этом гуле Коле почудился далекий, тоскливый стон — стон огромного, запертого в недрах существа, которое зовут Голод.
Мать прибежала через час, когда уже стемнело. Знахарка так и не пришла — сказали, померла позавчера от эфирной лихорадки. Мать всплеснула руками, заголосила, но Коля уже не плакал. Он сидел у стола, положив перед собой разбитые часы, и смотрел на них пустыми глазами. Он ждал отца. Отец должен был прийти с ночной смены.
Отец не пришел.
На рассвете следующего дня гул под землей усилился настолько, что в домах задребезжали стекла. Люди выбегали на улицу, крестились, глядя на восток, где над шахтой номер семь поднимался столб черного дыма, смешанного с зеленоватым эфирным свечением. А потом земля дрогнула. Глухой, тяжелый удар донесся из-под земли, и следом за ним — протяжный, низкий гул, от которого заложило уши. Шахта номер семь. Обвал.
Коля бежал к шахте, спотыкаясь о корни, падая в грязь, поднимаясь и снова бежа. Он слышал, как кричит мать за спиной, но не останавливался. Часы в кармане молчали. Они умерли вместе с дедом. Но в ушах у Коли звучал другой голос — тот самый гул, стон Голода, смешанный с предсмертным хрипом сотен людей, погребенных заживо. Он чувствовал их страх, их боль, их последние мысли — так же ясно, как чувствовал биение собственного сердца.
Когда он добежал до места, там уже было полно народу. Шахтеры с ближайших смен, их жены, ребятишки. Все столпились у края огромной воронки, которую пробил в склоне… не дирижабль, нет. Что-то иное. Коля увидел обломки — огромные куски металла, оплавленные, исковерканные, с остатками медных труб и почерневших шестерен. Это был не обычный дирижабль. Это был военный транспорт, перевозивший эфирные кристаллы высшей очистки. Он рухнул прямо в шахту, пробив несколько горизонтов, и взорвался там, внизу, разбудив то, что спало.
— Там люди! — кричал кто-то. — Надо лезть!
— Куда лезть? — возражали другие. — Сейчас рванет же! Там эфир!
В этот момент земля под ногами дрогнула снова. Из провала вырвался столб зеленого пламени, опалив небо. Коля закричал. Он закричал так, как никогда в жизни не кричал: «Папка!».
Его подхватила какая-то женщина, прижала к себе, но он вырывался, царапался, пока не увидел мать — она тоже прибежала, бледная, с иконой в руках.
— Папка там! — выдохнул Коля.
Мать молча смотрела на воронку, потом перевела взгляд на террикон, из-под которого уже не валил обычный шахтный пар, а только тонкая струйка зеленого дыма.
— Тише, сынок, тише, — прошептала она, гладя его по голове. — Может, обойдется…
Но Коля знал — не обойдется. Он слышал, как стонет земля. Как скрежещут под землей переломанные крепи, как рвутся тросы, как захлебываются водой насосы в нижних штреках. И над всем этим — торжествующий, жадный рокот Голода, насытившегося первой большой жертвой.
А потом приехали они.
Три черных экипажа, запряженных четверками лошадей с горящими глазами — эфирных лошадей, выведенных в императорских конюшнях. Из первого экипажа вышли люди в длинных темных плащах, с капюшонами, надвинутыми на лица. Тайная канцелярия. Люди генерала Орлова. Их было пятеро. Они не шли — они плыли над землей, едва касаясь сапогами грязи, и от них исходил запах озона и страха.
Толпа расступилась перед ними, как вода перед носом корабля. Один из них, высокий, с эфирным резонатором на поясе, поднял руку. Тотчас вокруг воронки вспыхнул голубоватый купол — силовое поле, искажающее пространство.
— Всем отойти! — раздался властный голос. — Это место объявляется зоной карантина. Любые спасательные работы запрещены. Именем Его Императорского Величества!
Коля не понимал всех слов, но понял главное: их не пустят. Никого не пустят. А там, под землей, задыхаются люди. Его отец. И сотни других.