Евгений Баранов – Техномант (страница 4)

Где-то глубоко под землей, на частоте 32.9 Гц, Голод довольно заурчал. Он чувствовал кровь Хранителя совсем рядом. Скоро, совсем скоро он сможет до нее дотянуться.

Углекамск, Уральские предгорья. Тот же день, ближе к вечеру.

Коля закончил с «Сорняком» за час до гудка. Осевая втулка сидела плотно, бандаж был заварен на совесть, и паровоз, кажется, впервые за долгие годы чувствовал себя почти здоровым. Коля вылез из-под него, вытер руки ветошью и прислушался. Металл гудел ровно, без надрыва. Хороший гул, спокойный.

— Ну, брат, живи, — сказал Коля, похлопав по нагретому котлу. — Еще поездишь.

Он собрал инструменты, отнес их в инструменталку, расписался в журнале и вышел из депо. Вечерний Углекамск встретил его привычным запахом гари и далеким гулом вентиляторов на шахтах. Гул этот был здесь всегда, и Коля давно перестал его замечать. Но сегодня что-то было не так. Сегодня в этом гуле слышалась тревожная, высокая нота, похожая на ту, что он уловил утром в паровозе. Только глубже, мощнее, страшнее.

Он остановился посреди дороги, прикрыл глаза, прислушиваясь. Часы в кармане затикали громче, словно предупреждая. Коля сосредоточился на подземном гуле, пытаясь понять, откуда он идет. С севера? С юга? Нет, прямо из-под ног. И частота... он не знал, как измерить частоту, но чувствовал — она растет. Давление нарастает где-то там, в глубине, и скоро...

— Колька! — окрик заставил его вздрогнуть и открыть глаза.

К нему бежал парнишка лет четырнадцати, чумазый, в рваной куртке — Петька-коптильщик, сирота, который крутился у депо, подбирал угольные огарки и помогал за мелкую монету. Лицо у Петьки было белое, глаза вытаращенные.

— Колька, там... там на седьмой... — он задыхался, хватал ртом воздух. — Твой батя... обвал!

Коля рванул с места, даже не думая. Ноги сами понесли его через пустырь, мимо терриконов, мимо старых вагонеток, брошенных ржаветь под открытым небом. Петька бежал следом, но быстро отстал. В ушах у Коли стучала кровь, и этот стук сливался с подземным гулом, который теперь нарастал с каждой секундой.

Шахта номер семь была старой. Одной из первых, заложенных еще при деде. Ее штольни уходили глубоко, на семьсот саженей, туда, где пласты угля перемежались с эфирными жилами, пульсирующими зеленоватым светом. Работать там было опасно, но платили больше, и отец всегда выбирал седьмую, когда нужны были деньги. «Коля, — говорил он, — я там каждый камень знаю. Не боись».

Сейчас у входа в шахту было черно от народа. Шахтеры, их жены, ребятишки — все толпились у ограждения, за которым клубилась пыль и слышались крики. Коля пробился сквозь толпу, расталкивая людей локтями. Его никто не останавливал — все знали, что его отец там.

Картина открылась страшная. Надшахтное здание — огромный бревенчатый сруб с подъемной машиной — частично обрушилось, погребя под собой вход в ствол. Из-под обломков валил густой белый пар, смешанный с чем-то зеленоватым, светящимся в сумерках. Эфир. Прорвало эфирную жилу.

— Стоять! — заорал кто-то, хватая Колю за плечо. Это был штейгер, здоровенный мужик с красной рожей. — Куда прешь? Там сейчас рванет!

— Там мой отец! — закричал Коля, вырываясь.

— Там все твои отцы! — рявкнул штейгер, не отпуская. — И матери, и братья. Сто пятьдесят человек внизу. И мы ничего не можем сделать, пока эфир не осядет!

Коля замер. Сто пятьдесят человек. Отец. Дядька Митяй, что жил через два дома. Молодой парень Степка, который только в этом году женился. И еще сто сорок семь таких же, как они — серых, прокопченных, усталых людей, для которых шахта была и кормилицей, и могилой.

А гул под землей все нарастал. Коля чувствовал его кожей, зубами, костями. Частота поднималась. 32.1... 32.3... 32.5... Он не знал, откуда он это знает, но цифры всплывали в голове сами собой, как будто их кто-то нашёптывал.

— Отпусти, — сказал Коля тихо, но так, что штейгер сам разжал пальцы и отступил на шаг.

Коля подошел к обломкам, положил ладонь на искореженный металл подъемной машины. Металл был горячим, вибрировал мелкой дрожью. Коля закрыл глаза и попытался услышать не гул, не частоту, а то, что было там, внизу. Отца.

Он не знал, как это работает. Просто представил себе отца — широкоплечего, с вечно согнутой спиной, с мозолистыми руками, пахнущими углем и потом. Представил, как тот стоит в забое, наставив обушок на пласт. И вдруг...

Удар. Ослепительная вспышка перед глазами. И образы, хлынувшие в сознание, как вода в прорванную плотину.

...Темнота. Гул. Крики. Люди мечутся в узком забое, фонари гаснут, воздух наполняется пылью и едким запахом эфира. Отец стоит впереди всех, заслоняя собой молодых. Он кричит что-то, но слов не разобрать. Потом — второй удар, сильнее первого. С потолка сыплются камни. Отец падает, придавленный балкой. Он еще жив, он шевелит губами, зовет...

— Коля... — шепчет отец в этом видении, и Коля слышит его так ясно, будто он стоит рядом. — Коля... прости...

Видение оборвалось. Коля пошатнулся и едва не упал, но чьи-то руки подхватили его. Он открыл глаза — рядом стоял дядя Гриша, старый механик, с которым они иногда пили чай в депо. Лицо у Гриши было встревоженное.

— Ты чего, Колька? Побледнел весь... На, присядь.

— Он жив, — сказал Коля хрипло. — Отец. Он жив. Там, внизу.

Гриша переглянулся с подошедшим штейгером.

— Сынок, — штейгер заговорил мягче, но в голосе все равно звучала та противная, успокаивающая фальшь, которой говорят с безнадежными, — там полтораста саженей породы обвалилось. Даже если кто и жив был сразу... сейчас эфир пошел. Это верная смерть. Не мучай себя.

— Я говорю — он жив! — Коля вырвался и шагнул к обломкам, но его снова перехватили.

В этот момент со стороны дороги послышался шум моторов. Люди обернулись. По разбитой, ухабистой дороге, подпрыгивая на ухабах, мчались три черных экипажа на паровом ходу — те самые, с гербами Тайной канцелярии. Они затормозили у ограждения, взметнув тучи пыли, и из них вышли люди в знакомых черных плащах.

Коля узнал их сразу. Те же плащи, те же капюшоны, та же ледяная уверенность в каждом движении. Двадцать лет прошло, а ничего не изменилось. И во главе этой группы, выходя из первого экипажа, стоял тот, кого Коля видел сегодня утром — барон Игнациус.

— Оцепить периметр! — скомандовал он, даже не взглянув на толпу. — Никого не подпускать к шахте. Это приказ Его Императорского Величества.

Люди в черном начали быстро разматывать ленты с гербами, оттесняя толпу. Люди зароптали, но никто не посмел сопротивляться. Игнациус подошел к обломкам, осмотрел их с видом знатока, потом повернулся к толпе.

— Внимание! — голос у него был громкий, поставленный, привыкший повелевать. — В шахте произошла эфирная авария. Фон зашкаливает, и любое вмешательство может привести к повторному взрыву, который уничтожит половину поселка. Спасательные работы невозможны. Шахта подлежит консервации.

Толпа ахнула. Кто-то закричал, кто-то заплакал. Коля стоял, вцепившись в ограждение, и смотрел на Игнациуса. Тот даже не моргнул, выслушивая крики отчаяния. Для него это были просто цифры — сто пятьдесят единиц рабочей силы, подлежащих списанию.

— Это же наши люди! — закричала какая-то женщина, пытаясь прорваться сквозь оцепление. — Там мой муж! Там отец моих детей!

— Ваш муж, — холодно ответил Игнациус, — получит посмертную компенсацию в размере трехмесячного жалования. Если вы, конечно, предоставите документы, подтверждающие родство. А сейчас прошу разойтись. Дальнейшее пребывание здесь опасно для вашего здоровья.

Он махнул рукой, и люди в черном начали активно теснить толпу, подкрепляя слова тычками и угрозами. Люди отступали, но не расходились — стояли поодаль, глядя на шахту, где под землей медленно умирали их близкие.

Коля не двигался. Он стоял у самого ограждения, и двое охранников уже направились к нему, чтобы оттеснить, когда Игнациус вдруг поднял руку.

— Стойте. — Он прищурился, вглядываясь в Колю. — А, это вы... механик. Тот самый, с золотыми руками. Волков, кажется?

— Волков, — ответил Коля. Голос у него был спокойный, но внутри все кипело.

— Сочувствую вашей утрате, — равнодушно бросил Игнациус. — Ваш отец работал на этой шахте?

— Работал.

— Что ж, примите соболезнования. А теперь отойдите. Вы мешаете работе.

— Какой работе? — спросил Коля. — Вы же сказали — спасательных работ не будет. Что вы здесь делаете?

Игнациус на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Но он быстро взял себя в руки.

— Мы проводим замеры эфирного фона, — ответил он. — Чтобы определить степень опасности для поселка. Это в ваших же интересах, Волков. А теперь отойдите. Это приказ.

Коля не двинулся с места. Он смотрел на Игнациуса, и в его взгляде была такая сила, что охранники, подошедшие ближе, замешкались.

— Вы завалите их, — сказал Коля. — Как тогда, двадцать лет назад. Как седьмую шахту. Вы просто завалите вход, и никто никогда не узнает, что там произошло на самом деле. Потому что там не просто обвал. Там что-то другое. Что-то, что вы скрываете.

Игнациус побледнел. На мгновение его холёное лицо исказилось гримасой, в которой смешались гнев и... страх? Он сделал шаг к Коле, но тут же остановился, взял себя в руки.

— Вы бредите, Волков, — сказал он ледяным тоном. — Горе помутило ваш рассудок. Уведите его. И проследите, чтобы он не приближался к шахте. Если я увижу его здесь еще раз — отправлю в участок за распространение ложных слухов.