Евгений Баранов – Симбиоз (страница 3)

— Совет сказал, что металл чувствителен к эмоциям, — заметил я.

— Чувствителен — слабо сказано. — С-7 понизил голос, хотя кроме нас в лаборатории никого не было. — Он впитывает их. Как губка. Если рядом с ним долго находится человек в состоянии стресса, металл начинает вести себя непредсказуемо. Мы теряли образцы из-за того, что лаборант поссорился с женой перед работой.

— И поэтому нужна моя проверка?

— Именно. — Он повернулся ко мне, и я впервые заметил в его глазах что-то, похожее на усталость. Тень, скользнувшая по лицу и исчезнувшая. — Я отвечаю за техническую часть. За то, чтобы двигатели работали, стыковка прошла штатно, фабрики развернулись. Но люди… люди — это самое слабое звено. Один эмоциональный срыв — и мы можем потерять все. Годы работы. Миллиарды затраченных ресурсов. Надежду всего человечества.

— Вы действительно в это верите? — спросил я, сам не зная, зачем. — В то, что мы спасаем человечество?

С-7 посмотрел на меня долгим взглядом. Потом улыбнулся — той же открытой, теплой улыбкой.

— А вы разве нет? Посмотрите вокруг, Л-41. Ковчег — это чудо инженерной мысли, но он не вечен. Ресурсы иссякают. Воздух, вода, еда — все под контролем, но контроль не бесконечен. Рано или поздно нам понадобится новый источник. И он там. — Он поднял палец к потолку, за которым было небо. — Космос. Это единственный путь. И я сделаю все, чтобы по нему пройти.

В его голосе не было сомнений. Ни тени.

Я вдруг поймал себя на мысли, что завидую ему. Его уверенности. Его правоте.

— Можете начинать хоть сейчас, — сказал С-7, возвращаясь к деловому тону. — Я распорядился, чтобы вам предоставили отдельный кабинет в административном блоке. Туда же доставят личные дела кандидатов. Все сто двадцать семь. Если будут вопросы — я всегда на связи.

Он протянул мне свою визитную карточку — тонкий кристалл с вплавленным контактом.

— Спасибо, — сказал я, принимая кристалл.

— Это вам спасибо, Л-41. — Он снова улыбнулся. — За то, что делаете нашу работу возможной.

Я вышел из лаборатории с ощущением, что встретил идеал. Человека, который знает, зачем живет. Который не сомневается, не колеблется, не боится.

Интересно, каково это — быть таким?

Кабинет оказался маленьким, но удобным: стол, кресло, терминал, стул для посетителей. И стопка личных дел высотой почти в метр.

Я сел, включил терминал и начал читать.

Первые два часа слились в однообразную череду цифр и фактов. Дата рождения. Место обучения. Специальность. Медосмотры. Результаты тестов. Семейное положение (у большинства — стандартная пара, утвержденная Бюро Семейного Планирования). Хобби (у всех — коллекционирование голографических марок, это было модно в последние годы). Награды. Выговоры (почти ни у кого).

Люди как люди. Идеальные винтики в идеальной машине.

Потом я наткнулся на дело, которое заставило меня остановиться.

Р-7. Женщина, двадцать восемь лет. Специальность: инженер-биохимик. Образование: блестящее. Награды: три. Выговоры: ноль. Но в графе «Место рождения» стояло не стандартное «Родильный комплекс №4», а короткое, напечатанное красным: «Вне периметра».

Я перечитал еще раз. «Вне периметра». Это означало, что она родилась в Зоне.

Я знал, что такие люди существуют — те, кто выжил там, за Стеной. Но никогда не встречал ни одного из них лично. Их было мало, единицы, и они проходили специальную адаптацию перед тем, как получить статус нумера. Я слышал, что некоторые из них становятся блестящими специалистами — возможно, потому что их мозг не был сформирован стандартными программами с рождения.

Я открыл фото.

На меня смотрела женщина с темными, чуть вьющимися волосами, собранными в строгий пучок. Лицо — правильное, спокойное. Глаза — большие, темные, с легкой поволокой, которая делала взгляд глубоким, почти гипнотическим. Губы — чуть тронутые улыбкой, но не стандартной, а какой-то своей, словно она знала что-то, чего не знали другие.

Р-7.

Я закрыл файл и открыл следующий. Но почему-то весь оставшийся день, перебирая дела за делом, я то и дело возвращался мыслью к ней.

Человек из Зоны. Что она помнит? Что видела? О чем думает, глядя на наши стерильные улицы, на идеальные газоны, на людей, которые никогда не видели настоящего неба?

Вечером, когда я вышел из кабинета, в коридоре было пусто. Только далеко в конце мелькнула чья-то тень — женский силуэт, быстрый, почти неуловимый. Я не разглядел лица, но почему-то подумал: это она.

Глупости. В Ковчеге девяносто тысяч нумеров. Мало ли кто мог проходить мимо.

Я вернулся в свою комнату, лег и долго смотрел в стеклянный потолок, за которым горели искусственные звезды. Они были прекрасны. Идеально ровные, идеально яркие, каждая на своем месте.

Но почему-то в эту ночь мне захотелось увидеть настоящие. Хотя я знал, что это невозможно.

Следующие три дня прошли в ритме, отточенном до совершенства. Утро — проверка текущих синхронизаций на Конвейере. День — работа с личными делами кандидатов в кабинете. Вечер — возвращение в комнату, ужин, сон. Цикл повторялся с точностью до минуты, и это успокаивало. В предсказуемости была безопасность.

Я изучил уже сорок три дела. Сорок три идеальных биографии. Сорок три человека, чья жизнь укладывалась в стандартные формы, как вода в стеклянную емкость. Никаких отклонений. Никаких зазоров. И только Р-7, чье дело я отложил в отдельную стопку, не выходила у меня из головы. Я перечитывал его снова и снова, пытаясь найти что-то еще, какую-то деталь, которая объяснила бы, почему я не могу о ней забыть.

В графе «Примечания» значилось: «Адаптация пройдена полностью. Рекомендована к допуску уровня 3». Сухие слова. Ни слова о том, что она помнит. Ни слова о том, что чувствует.

Я запретил себе думать об этом и сосредоточился на работе.

На четвертый день в графике стояла синхронизация с Т-73. Второй сеанс, закрепляющий. Обычно после первого успеха пациент чувствует себя уверенно, и моя задача — лишь слегка корректировать, наблюдать, убеждаться, что связь стабильна.

Я пришел в цех за десять минут до начала. Т-73 уже сидел в кресле — ровная спина, руки на подлокотниках, взгляд устремлен в одну точку. Он выглядел спокойным, даже расслабленным. Хороший знак.

— Доброго ритма, — сказал я, подходя.

— Доброго ритма, Л-41. — Он улыбнулся — той же искренней улыбкой, что и в прошлый раз. — Я готов.

— Вижу. — Я сел напротив, подключил диагностический модуль. — Сегодня мы просто повторим то, что делали. Я буду рядом, но почти не буду вмешиваться. Ты сам поведешь.

Он кивнул. Я положил руки ему на виски, закрыл глаза.

Погружение прошло легко. Сознание Т-73 было открыто, спокойно, как гладь озера. Я скользнул внутрь, отметил ровное сердцебиение, отсутствие напряжения в мышцах, чистоту эмпатического канала. Хорошо. Очень хорошо.

«Я здесь», — послал я легкий импульс.

«Я чувствую», — пришел ответ. Не словами, а ощущением уверенности, тепла.

Мы потянулись к М-7. Манипулятор откликнулся сразу — его механическое «я» было знакомо Т-73, он уже научился чувствовать ритм машины. Я наблюдал со стороны, едва касаясь сознания подопечного, как тренер, наблюдающий за пловцом.

Связь установилась. М-7 плавно поднял манипулятор, повернул, опустил. Т-73 дышал ровно, его эмпатический сигнал был чистым, без помех.

Я уже собирался мысленно похвалить его, когда это случилось.

Сначала я подумал, что ошибся. Что это мое собственное сердцебиение, искаженное интерфейсом. Но сердце билось ровно, а сигнал, пришедший по каналу, был чужим.

Боль. Не физическая — душевная. Острая, режущая тоска, от которой перехватывает горло и хочется сжаться в комок. И страх — животный, ледяной, от которого немеют пальцы.

Это длилось не больше секунды. Долю секунды. Но я почувствовал это так ясно, словно сам переживал.

Я открыл глаза.

Т-73 сидел передо мной, такой же спокойный, как минуту назад. Его лицо не выражало ничего, кроме легкого удовлетворения от хорошо выполненной работы.

— Что-то случилось? — спросил он, заметив мой взгляд.

Я смотрел на него, пытаясь найти следы той эмоции, что только что пронзила меня. Ничего. Чистое, гладкое лицо идеального нумера.

— Нет, — ответил я. — Все в порядке. Продолжай.

Мы закончили сеанс. Т-73 ушел на линию, довольный и спокойный. А я остался в кресле, глядя на показания диагностического модуля.

Все было в норме. Частота сигнала — стандартная. Амплитуда — в пределах допуска. Помех не зафиксировано.

Но я знал, что не ошибся. Я что-то почувствовал. Вопрос — что именно и откуда оно взялось.

Я записал инцидент в рабочий журнал как «фантомную помеху, возможный сбой оборудования». Формулировка, которая не вызовет вопросов, но оставит мне возможность вернуться к этому позже.

Оборудование я проверил трижды. Оно работало идеально.

Весь остаток дня меня не покидало странное чувство — будто в хорошо смазанном механизме моей жизни появилась песчинка. Маленькая, почти незаметная, но она терлась где-то внутри, напоминая о себе.

Я провел еще две синхронизации — с пожилым оператором пресса и молодой женщиной-сборщицей. Обе прошли штатно, без отклонений. К вечеру я почти убедил себя, что утром мне просто показалось. Мало ли какие фантомы может породить переутомление? А я работал по двенадцать часов последние дни.

На закате я вышел из административного блока и направился к жилому сектору. Дорога вела через парк — ту самую искусственную зелень, которая должна была напоминать нам о том, что мы потеряли. Деревья здесь были настоящими — их вырастили в специальных оранжереях из семян, собранных до Катастрофы. Но они росли в строгом порядке, ровными рядами, и под ними не было ни одного опавшего листа — уборочные машины работали круглосуточно.