Евгений Баранов – Симбиоз (страница 5)

— Простая батарейка, — ответил Ф-3. — Источник слабого электромагнитного поля. Металл тянется к нему. Почему? Потому что поле — это энергия. А энергия — это жизнь для этой штуки. Понимаете? Он не просто реагирует на команды. Он ищет. Он хочет.

— Хочет? — Я невольно усмехнулся. — Вы говорите о материале, как о живом существе.

— А вы не смейтесь. — Ф-3 посмотрел на меня поверх очков. — Я тридцать лет работаю с этим. Тридцать лет. И знаете, что я понял? Грань между живым и неживым тоньше, чем мы думаем. Вот вы — Координатор симбиоза. Вы соединяете людей и машины. Вы чувствуете машины. Скажите, они живые?

— Они... — я задумался. — Они функциональные. Они работают.

— Работают, — повторил Ф-3. — А человек? Тоже работает. Только по-другому. Но если машина начинает работать не по программе, если она отклоняется — мы говорим «сбой». А если человек отклоняется — мы говорим «болезнь». Или «преступление». Или «душа».

Последнее слово он произнес с особенной интонацией, словно пробуя его на вкус.

— Душа — это устаревший термин, — сказал я автоматически. — Из доисторической эпохи.

— Знаю, знаю. — Он махнул рукой. — Меня учили так же. Но когда тридцать лет смотришь, как кусок металла тянется к свету, начинаешь думать: а может, в нем тоже что-то есть? Какая-то искра?

Я молчал, не зная, что ответить. Старик явно был гением, а гениям прощают странности.

— Ладно, — Ф-3 тряхнул головой, словно отгоняя мысли. — Вы здесь не за этим. Совет хочет, чтобы я рассказал вам о свойствах материала. О настоящих свойствах. Тех, о которых не пишут в отчетах.

Он жестом подозвал меня ближе и заговорил тише:

— Видите ли, Л-41, электрические импульсы — это только верхушка. То, что мы можем контролировать. Но материал реагирует не только на них.

— На что еще?

— На людей. — Ф-3 посмотрел мне прямо в глаза. — На их состояние. Настроение. Эмоции. Если рядом с материалом долго находится человек в сильном возбуждении — гнев, страх, радость — материал начинает вести себя непредсказуемо.

— Совет упоминал об этом, — кивнул я. — Чувствительность к эмоциональному фону.

— Чувствительность, — Ф-3 усмехнулся. — Хорошее слово. Безопасное. Научное. А знаете, что происходит на самом деле? Материал не просто чувствует. Он записывает. Впитывает. Как губка. Если вы злы — он запомнит вашу злость. Если вы счастливы — запомнит счастье. И потом, когда вы уйдете, он будет вести себя соответственно. Понимаете? Он учится.

Я переваривал информацию. Материал, который учится. Который запоминает эмоции. Это звучало уже не как физика, а как что-то на грани...

— Поэтому вы проверяете кандидатов, — продолжал Ф-3. — Поэтому Совет так озабочен их психологической устойчивостью. Потому что на орбите, в замкнутом пространстве, с этим материалом будут работать одни и те же люди месяцами. И если у кого-то из них случится срыв...

— Материал выйдет из-под контроля, — закончил я.

— Именно. — Ф-3 вздохнул. — Мы уже теряли образцы. Один лаборант, знаете, поссорился с женой перед сменой. Пришел злой, раздраженный. Проработал с металлом два часа. На следующий день образец вел себя так, словно пытался... не знаю, как сказать... отомстить? Он отказывался принимать заданные формы, дергался, царапал стенки контейнера. Пришлось уничтожить.

— И часто такое бывает?

— Достаточно, чтобы мы научились бояться. — Ф-3 криво улыбнулся. — Но это еще цветочки. Самое страшное случилось, когда мы отправили партию в Зону.

Я насторожился.

— В Зону?

— Да. Год назад. Решили провести полевые испытания — проверить, как материал ведет себя в агрессивной среде, без защиты лаборатории. Отправили два десятка дронов с образцами. Дроны должны были собирать данные, а потом вернуться.

— И?

— И ничего. — Ф-3 развел руками. — Связь пропала через три дня. Последний сигнал был странный. Очень странный. Дрон передавал данные, но они были... нечитаемыми. Какая-то абракадабра. Словно он пытался говорить на другом языке.

— Может, помехи?

— Может. — Ф-3 пожал плечами. — А может, и нет. Зона — место странное. Там до сих пор действуют старые поля, старые технологии. Кто знает, что могло произойти с материалом в тех условиях.

— И что Совет? Не пытались найти?

— Пытались. Отправили поисковую группу. — Ф-3 помолчал. — Группа не вернулась.

У меня перехватило дыхание.

— Не вернулась?

— Да. Три человека. Хорошие специалисты. Мы получили от них несколько сигналов — обрывки, помехи. Потом тишина. Совет объявил, что они погибли при исполнении, и запретил любые дальнейшие экспедиции в тот район. Слишком опасно, сказали. Слишком рискованно.

Я молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Дроны с Живым металлом, потерянные в Зоне. Люди, не вернувшиеся из поиска. И теперь — новый проект, новая экспедиция, новый металл.

— Вы думаете, это связано? — спросил я. — То, что случилось тогда, и то, что мы делаем сейчас?

— Я думаю, — медленно произнес Ф-3, — что мы не знаем о Живом металле и половины того, что должны знать. Мы умеем им управлять. Мы научили его принимать формы. Но мы не знаем, чего хочет он сам.

— Он — материал. У него не может быть желаний.

— Не может, — согласился Ф-3. — Но вы же Координатор симбиоза. Вы соединяете людей и машины. Скажите, машины хотят чего-нибудь?

Я открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Потому что вспомнил утренний сеанс с Т-73. Вспомнил ту острую, чужую боль, пронзившую меня. Откуда она взялась? От Т-73? Но он был спокоен. От машины? Но машины не чувствуют боли.

— Вы что-то вспомнили, — сказал Ф-3, внимательно глядя на меня.

— Нет, — ответил я слишком быстро. — Просто задумался.

Он не стал настаивать. Только покачал головой и снова повернулся к колпаку с металлом.

— Знаете, Л-41, иногда мне кажется, что мы играем с огнем. Что этот материал — не просто новая технология. Это что-то большее. Что-то, что может изменить нас. Не только нашу жизнь — нас самих. Понимаете? Не мы будем управлять им, а он — нами.

— Это звучит как паранойя, — сказал я.

— Возможно. — Ф-3 усмехнулся. — Но паранойя — это тоже форма знания. Искаженная, но форма.

Он протянул руку и выключил подсветку колпака. Металл внутри потемнел, замер.

— Идите, Л-41. У вас много работы. И будьте осторожны. Особенно с кандидатами. Особенно с теми, кто родился не здесь.

Я вздрогнул.

— Что вы имеете в виду?

— То и имею. — Ф-3 посмотрел на меня поверх очков. — Люди из Зоны — они другие. Они видели то, чего мы не видели. Они чувствуют то, чего мы не чувствуем. И если металл действительно впитывает эмоции...

Он не закончил фразу. Но я понял.

Р-7. Родилась вне периметра.

— У вас есть кто-то конкретный на примете? — спросил я осторожно.

— Нет, нет, — Ф-3 махнул рукой. — Просто общее предостережение. Стариковское брюзжание. Не обращайте внимания.

Но я уже обратил. И теперь мысль о Р-7 сверлила мозг, не отпускала.

Я попрощался с Ф-3 и вышел из лаборатории. В коридоре было пусто, только где-то вдалеке гудел лифт. Я шел медленно, переваривая услышанное.

Дроны с Живым металлом, потерянные в Зоне. Группа, не вернувшаяся из поиска. Материал, который впитывает эмоции и учится на них. И женщина из Зоны, которая смотрела на меня так, словно видела насквозь.

Слишком много совпадений для одного дня.

Я вернулся в кабинет, открыл терминал и снова вызвал дело Р-7. Долго смотрел на фотографию, пытаясь найти в ее лице что-то, что объяснило бы мое беспокойство. Но фотография молчала.

В графе «Особые отметки» значилось: «Прошла полную адаптацию. Рекомендована к работе с материалами высокой чувствительности».

Высокой чувствительности. Как Живой металл.

Я закрыл файл и откинулся на спинку кресла. За окном (вернее, за стеклянной стеной) искусственное солнце клонилось к закату. Скоро начнется ночь, а с ней — сны.

Интересно, что мне приснится сегодня? Пустыня? Или, может быть, терянные дроны, блуждающие в Зоне с кусками живого металла, который помнит эмоции погибших людей?

Я помотал головой, отгоняя мысли. Работа. Нужно работать. Нужно проверять кандидатов. Нужно готовиться к запуску.