Евгений Баранов – Симбиоз (страница 4)

Я шел по дорожке, слушая, как ветер (тоже искусственный, создаваемый огромными вентиляторами) шелестит листвой. Где-то вдалеке играла музыка — стандартные мелодии, одобренные Бюро Эстетики. Ритмичные, успокаивающие, без резких переходов.

И тут я увидел ее.

Она стояла у края дорожки, чуть в стороне от фонарей, так что свет падал на нее сбоку, вырезая четкий профиль на темном фоне деревьев. Темные волосы, собранные в пучок. Прямая спина. Руки слегка согнуты в локтях, пальцы сплетены — жест, который я видел тысячу раз, но в ее исполнении он казался не механическим, а каким-то... осознанным.

Р-7.

Я узнал ее сразу, хотя в жизни она выглядела иначе, чем на фотографии. Фотография была плоской, мертвой. А здесь — живая женщина, дышащая, смотрящая.

На меня.

Ее взгляд встретился с моим, и я почувствовал то же, что утром во время синхронизации: холодок, пробежавший по спине. Но это не была та острая эмоция. Это было что-то другое — узнавание? Интерес?

Я замедлил шаг. Она не отводила глаз.

По правилам этикета, незнакомые нумера при встрече должны обменяться стандартным приветствием и разойтись. Никто не смотрит так пристально. Никто не задерживает взгляд дольше положенной секунды.

Она задерживала.

Я подошел ближе. До нее оставалось метров пять, когда она вдруг улыбнулась. Не той стандартной улыбкой, которую вдалбливают в школе. А другой — чуть заметной, уголками губ, словно она знала что-то, чего не знал я.

— Доброго ритма, — сказал я, останавливаясь.

— Доброго ритма, Л-41, — ответила она.

Голос у нее был низкий, чуть хрипловатый. Не такой, как у других женщин. В нем не было механической ровности — были живые интонации, повышения и понижения, которые делали речь почти... музыкальной.

— Мы не знакомы, — сказал я. Это был не вопрос, а констатация факта.

— Мы знакомы, — ответила она. — Вы изучали мое дело. Р-7. Инженер-биохимик. Кандидат в проект «Надежда».

Я моргнул. Откуда она знает, что я изучал ее дело? И откуда знает, что я работаю с кандидатами?

— Ваше имя есть в списке, — сказал я осторожно. — Все кандидаты проходят проверку. Это стандартная процедура.

— Конечно. — Она чуть наклонила голову, и в этом движении было что-то неуловимо кошачье. — Стандартная процедура. Как ваша синхронизация сегодня утром?

У меня перехватило дыхание.

— Откуда вы...

— Я ничего не знаю, Л-41. — Она подняла руку, останавливая мой вопрос. — Я просто спросила. Синхронизация прошла хорошо?

Я смотрел на нее, пытаясь понять, что происходит. Она не могла знать. Никто не мог знать. Данные синхронизации — закрытая информация, доступная только мне и Совету.

— Прошла штатно, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Штатно, — повторила она. — Хорошее слово. Оно означает «как всегда». А вы любите, когда все как всегда, Л-41?

— Я люблю, когда все работает. — Я уже начинал раздражаться. — Это моя работа.

— Работа, — она снова улыбнулась той странной улыбкой. — Знаете, я тоже люблю свою работу. Но иногда мне кажется, что работа — это не все.

Она сделала шаг назад, в тень деревьев.

— Подождите, — сказал я. — У меня есть вопросы.

— У всех есть вопросы, Л-41. — Ее голос доносился уже из темноты. — Но не все готовы услышать ответы.

— Какие ответы?

Тишина. Я шагнул вперед, туда, где она только что стояла. Под деревьями было пусто. Только ветер шелестел листвой да где-то далеко играла все та же успокаивающая музыка.

Я обошел несколько деревьев, заглянул за кусты — никого. Она исчезла, словно ее и не было.

Несколько минут я стоял, пытаясь восстановить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Я заставлял себя думать логически.

Она кандидат. У нее есть доступ к информации о проверках? Возможно, если она работает в смежной области. Она могла видеть мое имя в списках. Могла случайно узнать, что я сегодня проводил синхронизацию. Совпадение.

Но взгляд. Та улыбка. И эти слова — «не все готовы услышать ответы».

Я вытер вспотевший лоб. Нужно было идти домой. Нужно было спать. Завтра новый день, новые синхронизации, новые дела.

Но всю дорогу до жилого сектора мне казалось, что кто-то смотрит на меня из темноты. Я оборачивался несколько раз — никого.

В комнате я включил весь свет, какой только можно. Стеклянные стены сияли, отражая меня со всех сторон. Я смотрел на свое отражение и видел человека, который пытается убедить себя, что все в порядке.

Я открыл терминал и снова вызвал дело Р-7.

Фотография смотрела на меня с экрана — те же глаза, те же губы. Но теперь в ее улыбке мне чудилось что-то насмешливое.

«Родилась вне периметра», — прочитал я снова.

Что она помнит? Что видела там, за Стеной? Чему научилась?

И главное — чего она хочет?

Я закрыл дело и выключил терминал. Лег в кровать, уставился в стеклянный потолок, за которым горели искусственные звезды.

В эту ночь я снова видел сны. Мне снилась пустыня — бескрайняя, желтая, под настоящим, обжигающе ярким солнцем. Я стоял один среди песка, и ветер нес пыль, хлеставшую по лицу. А где-то далеко, у горизонта, маячила женская фигура. Она не оборачивалась, но я знал — это она.

Я проснулся в холодном поту за час до подъема.

И понял, что с сегодняшнего дня все будет по-другому. Потому что песчинка, попавшая в механизм, уже начала его разрушать.

Утром я проснулся с тяжелой головой. Сны о пустыне не отпускали, оставляя после себя липкое чувство тревоги, которое не проходило даже после холодного душа и завтрака. Я заставил себя сосредоточиться на графике: сегодня предстояло посетить лабораторию Ф-3 для углубленного изучения свойств Живого металла. Совет считал, что я должен понимать материал не только по отчетам, но и видеть его своими глазами, чувствовать — насколько это возможно для человека без специального оборудования.

Лаборатория встретила меня привычным гулом приборов и запахом озона. Ф-3 я нашел в дальнем конце зала, за огромным столом, заваленным распечатками, схемами и какими-то непонятными деталями. Он стоял ко мне спиной, сгорбившись над микроскопом, и что-то бормотал себе под нос.

— Ф-3? — позвал я, подходя ближе.

Он вздрогнул, обернулся, и я увидел лицо, которое могло бы принадлежать персонажу древних легенд о мудрецах. Глубокие морщины прорезали лоб и щеки, седые волосы торчали в разные стороны, словно он только что провел по ним руками, но глаза — глаза были молодыми, живыми, полными того самого любопытства, которое система пыталась искоренить в каждом из нас.

— А, Л-41! — Он протер очки, надел их и улыбнулся. — Ждал вас. Совет сказал, что вы придете. Хотят, чтобы вы понимали, с чем имеете дело. Правильно хотят. Очень правильно. Идемте, идемте.

Он засеменил вдоль стола, увлекая меня за собой. Мы прошли через весь зал к стеклянному колпаку, который я видел в прошлый раз. Капля металла внутри колыхалась, переливалась, словно живая.

— Вот, — Ф-3 с гордостью указал на колпак. — Наше дитя. Наше чудовище. Наша надежда и наше проклятие. Смотря как посмотреть.

— Проклятие? — переспросил я.

— Шутка. — Он махнул рукой. — Стариковская шутка. Хотя, знаете, в каждой шутке... Но не будем о грустном. Смотрите.

Он подошел к пульту управления, нажал несколько клавиш. Внутри колпака что-то изменилось — я не сразу понял, что именно. Капля перестала просто колыхаться. Она начала принимать форму. Сначала — идеальный шар. Потом — куб. Потом — пирамиду.

— Электрические импульсы, — пояснил Ф-3. — Слабые, совсем слабые. Материал построен так, что его кристаллическая решетка подвижна. Мы подаем сигнал — атомы перестраиваются. Простая физика. Никакой магии.

— Но выглядит как магия, — сказал я.

— Выглядит, — согласился он. — Внешность обманчива. Как и все в этом мире.

Он выключил пульт, и металл медленно вернулся в исходное состояние — бесформенную каплю.

— Самое интересное начинается, когда мы убираем контроль, — продолжил Ф-3, понижая голос. — Смотрите.

Он достал из кармана небольшой предмет, похожий на брелок, и поднес его к стеклу колпака. Металл внутри дернулся, вытянулся в сторону брелока, словно пытаясь дотянуться.

— Что это? — спросил я.