Евгений Баранов – Симбиоз (страница 2)

Но я не испытываю страха. Только легкое, приятное волнение, как перед сложной синхронизацией. Еще одна задача. Еще одна возможность послужить.

Я встаю, поправляю юнифу, прикалываю бляху ровно по центру груди. Выхожу в коридор.

Лифт уносит меня вверх, в ту часть города, где никогда не бывает простых нумеров. Стеклянные стены сменяются матовыми, непрозрачными. Здесь другие законы. Здесь начинается тайна.

Я готов.

Зал Совета находится на сто сорок втором уровне Центральной Башни — там, где стеклянные стены становятся зеркальными, отражая свет внутрь, чтобы никто снаружи не мог увидеть, что происходит внутри. Лифт поднимался долго, почти минуту, и за это время я успел мысленно перебрать все возможные причины вызова. Ошибка в отчетах? Но я проверял их трижды. Жалоба от кого-то из рабочих? Но синхронизация прошла штатно, Т-73 был доволен.

Двери открылись, и я оказался в коридоре, отделанном матовым стеклом. Здесь не было ни окон, ни дверей — только одна створка в конце, подсвеченная холодным голубым светом. Я пошел к ней, и мои шаги тонули в толстом, гасящем звуки покрытии пола.

Створка разъехалась беззвучно.

Внутри было полутемно. Только длинный стол из полированного черного камня, над которым висело несколько светильников, направленных вниз — так, что лица сидящих оставались в тени, а руки, лежащие на столе, были ярко освещены. Я насчитал пять пар рук. Пять человек. Члены Совета.

— Л-41, — голос донесся из темноты справа. Женский, низкий, спокойный. — Садитесь.

Кресло напротив стола было пусто. Оно стояло на свету — единственное место, где освещение падало не на руки, а на сидящего. Я сел. Под ладонями — холодная, гладкая поверхность подлокотников. В лицо бьет свет, слепит, не дает разглядеть тех, кто напротив.

— Ваша работа за последние пять лет не вызывает нареканий, — начал другой голос, мужской, с легким металлическим оттенком — возможно, говорил через усилитель. — Тысяча двести тридцать семь успешных синхронизаций. Ноль отказов. Ноль девиаций.

— Я выполняю свой долг, — ответил я. Говорить в темноту, не видя собеседников, было непривычно, но я старался, чтобы голос звучал ровно.

— Долг, — повторил женский голос. — Хорошее слово. Но сейчас речь пойдет не о долге. О миссии.

Свет над столом чуть изменился — одна из ламп погасла, и в центре стола зажглась голографическая проекция. Я увидел Ковчег — наш город, каким его показывают в учебных фильмах: гигантский купол, окруженный стеной, и над ним — черное небо. Но в проекции над куполом появилась тонкая нить, уходящая вверх, в космос, и на конце нити — сверкающая точка.

— Проект «Надежда», — сказал женский голос. — Вы знаете о нем?

— Только то, что разрешено знать всем. Подготовка к запуску орбитальных фабрик. Производство энергии и материалов вне атмосферы.

— Правильно. — Голос мужчины. — То, что разрешено знать всем. Но есть детали, которые разрешено знать немногим.

Проекция изменилась. Я увидел схему — сложное переплетение линий, узлов, соединений. Это напоминало нервную систему, если бы ее нарисовал инженер.

— Вы знакомы с понятием «Живой металл», Л-41?

— Разработка лаборатории Ф-3. Материал с программируемыми свойствами, способный менять структуру под воздействием электрических импульсов.

— Верно. — В голосе женщины послышалась улыбка. — Но это только верхний слой. Глубинные свойства материала сложнее. Мы обнаружили, что он… чувствителен.

— Чувствителен?

— К эмоциональному фону. К мыслям. К состоянию человека, который находится рядом.

Я молчал, переваривая информацию. Материал, который чувствует мысли? Это звучало как что-то из древних легенд о магии, а не из отчетов научного бюро.

— Не пугайтесь, Л-41, — сказал мужчина. — Это не мистика. Обычная физика, просто на том уровне, который мы только начинаем понимать. Электромагнитные поля человеческого мозга — слабые, но измеримые. Живой металл содержит структуры, способные резонировать с ними. В лаборатории это проявляется как микроскопические колебания, изменение конфигурации на атомном уровне. Ничего опасного.

— Но? — спросил я, потому что чувствовал, что «но» обязательно будет.

Пауза. Руки на столе чуть шевельнулись — пальцы переплелись, разжались.

— Но на орбите, — продолжил женский голос, — в условиях вакуума и невесомости, эти эффекты могут усилиться. Мы не знаем точно, как поведет себя материал в долговременной перспективе. Наша задача — доставить его на орбиту, развернуть фабрики и обеспечить стабильное производство. Для этого нам нужны люди. Не просто операторы. Люди с устойчивой психикой, не склонные к эмоциональным всплескам. Люди, которые смогут работать рядом с материалом, не влияя на него.

— И тут нужны вы, Л-41, — вступил мужчина. — Вы проведете психологическую инспекцию всего персонала, задействованного в проекте. Экипаж корабля, инженеры монтажа, операторы фабрик, даже уборщики. Каждый, кто ступит на борт «Ковчега-2», должен быть проверен вами лично.

— «Ковчег-2»? — переспросил я.

— Так назван корабль, который доставит груз на орбиту, — пояснила женщина. — Старт через шесть недель. У вас сорок два дня на проверку ста двадцати семи кандидатов. Это жесткий график, но мы уверены, что вы справитесь.

Сорок два дня. Сто двадцать семь человек. Почти по три человека в день, если работать без выходных. Но дело было даже не в количестве.

— Мне понадобится доступ к личным делам, — сказал я. — Полный доступ, включая закрытые разделы.

— Уже готово. — Рука в свете лампы пододвинула ко мне тонкую пластину — персональный терминал с расширенными полномочиями. — Ваш новый уровень допуска — «Архитектор». Ниже только Совет.

Я взял пластину. Она была теплой — видимо, только что снята с зарядки.

— Есть еще кое-что, Л-41. — Женский голос стал тише. — Возможно, вы столкнетесь с сопротивлением. Не все кандидаты будут рады проверке. Некоторые могут попытаться скрыть свои истинные эмоции. Ваша задача — видеть глубже. Используйте эмпатический канал не только для синхронизации, но и для диагностики. Если почувствуете что-то необычное — докладывайте немедленно.

— Что считать необычным?

— Любые сильные эмоции. Страх. Гнев. Тоску. Привязанность к кому-то, выходящую за рамки стандартных межличностных отношений. В проекте «Надежда» нет места личному. Только общее.

Я кивнул. Это было логично. Эмоции — источник ошибок. Ошибки на орбите стоят дороже, чем на земле. Там нет права на сбой.

— Руководитель экспедиции уже утвержден, — сказал мужчина. — Вы будете работать с ним в тесном контакте. Он проинструктирован и ждет вас завтра в десять утра в лаборатории Ф-3. Вопросы?

Вопросов не было. Или я просто не успел их сформулировать.

— Свободны, Л-41. Доброго ритма.

Свет погас. Я встал, поклонился в темноту и вышел. В коридоре, уже у лифта, я заметил, что ладонь, сжимающая пластину терминала, слегка вспотела.

Ночью я не спал. Вернее, спал, но сны были странные — какие-то тени, движение, чужой шепот. Когда я проснулся, в голове осталось только ощущение, что кто-то звал меня по имени, но голос был незнакомым.

Утро началось как обычно: зарядка, завтрак, проверка графиков. Но в десять ноль-ноль я уже стоял перед дверью лаборатории Ф-3 на пятьдесят шестом уровне.

Лаборатория занимала целый этаж — огромное пространство, заставленное приборами, колбами, компьютерами. В центре, под стеклянным колпаком, находилось нечто, напоминающее гигантскую каплю ртути — она медленно перетекала, меняла форму, пульсировала. Живой металл. Вживую он выглядел еще более странно, чем на голограммах.

Рядом с колпаком стоял человек.

Я знал его в лицо — его портреты висели на Доске Почета в Центральном зале. С-7, главный инженер проекта «Рассвет» (теперь я знал, что это предшественник «Надежды»), создатель нескольких ключевых технологий, включая систему охлаждения для реакторов. Ему было около сорока, но выглядел он моложе — подтянутый, гладко выбритый, с короткими светлыми волосами и глазами такого ярко-синего цвета, что казалось, они светятся изнутри.

Когда я вошел, он обернулся и улыбнулся — не той стандартной, одобренной улыбкой, а настоящей, открытой, словно мы были старыми знакомыми.

— Л-41! — Он шагнул навстречу, протягивая руку. — Рад познакомиться лично. Читал ваши отчеты. Впечатляет.

Я пожал его руку — ладонь была сухой и теплой, рукопожатие уверенным, но не давящим.

— С-7, — ответил я. — Для меня честь.

— Бросьте эти формальности. — Он махнул рукой. — Здесь, в лаборатории, мы все коллеги. Зовите просто С-7, без титулов. Пойдемте, покажу, с чем нам предстоит работать.

Он подвел меня к колпаку. Капля металла внутри заметно оживилась — она вытянулась в тонкую нить, потом свернулась в кольцо.

— Видите? — С-7 смотрел на металл с почти отцовской гордостью. — Он реагирует на присутствие. На вас, на меня, на любое изменение поля. Мы научились задавать ему простые формы — куб, шар, пирамида. Но потенциал… — Он покачал головой. — Потенциал безграничен. Представьте: корабль, который сам себя чинит. Здание, которое меняет форму под погоду. Скафандр, который подстраивается под тело пилота. Это будущее, Л-41. И мы летим, чтобы построить его.

Он говорил с такой убежденностью, что я невольно залюбовался. В его голосе не было пафоса, не было риторики — только спокойная, твердая вера в то, что он делает.