Евгений Баранов – Симбиоз (страница 1)
Евгений Баранов
Симбиоз
Прошлое осталось внизу. Будущее было впереди. А между ними — мы. Архитекторы равновесия. Строители нового мира. Те, кто выбрал свободу.
КОНСПЕКТ ПЕРВЫЙ: ИДЕАЛЬНЫЙ МЕХАНИЗМ
Меня зовут Л-41. Я — Координатор симбиоза.
Это звучит почти поэтично, хотя в Едином Государстве поэзия давно стала разделом прикладной математики. На моем левом предплечье выгравирован номер, под которым меня зарегистрировали при рождении, — ровно через сорок одну минуту после начала новых суток. Мать я никогда не знал, да это и не нужно: у каждого из нас восемьсот миллионов матерей — Единое Государство, и один отец — Благодетель.
За окнами моей комнаты — Город. Официально он называется Ковчегом, и это имя не метафора. Сто пятьдесят три года назад, когда Великая Сушка превратила большую часть планеты в выжженную, токсичную пустошь, уцелевшие построили этот город-крепость. Мы — пассажиры последнего корабля, застывшего в каменном океане пустыни. За Зеленой Стеной, питаемой электричеством от аккумуляторных башен, начинается Зона — там воздух жжет легкие, вода отравлена, а земля рассыпается в ядовитую пыль. Мы никогда не были там. Никто из нас.
Но мы не чувствуем себя запертыми. Потому что у нас есть работа.
Сейчас шесть пятьдесят три утра по Единому Времени. Через семь минут Большой Конвейер запустит первую линию. Я стою перед зеркальной стеной своей комнаты — все стены здесь стеклянные, чтобы ни у кого не возникло желания спрятаться, утаить что-то от других или от себя. В стекле отражается мужчина тридцати двух лет, с гладко выбритым лицом, коротко стриженными темными волосами и серыми глазами, которые смотрят прямо и спокойно. На груди — золотая бляха с моим номером. На левом виске — едва заметный шрам, оставшийся после установки нейроинтерфейса. Ему двадцать лет. Мне было двенадцать, когда я прошел инициацию и получил доступ к эмпатическим каналам.
Я поправляю юнифу — серо-голубую, стандартную для всех, кроме членов Совета, — и выхожу в коридор. Лифт бесшумно скользит вниз, в чрево города, где никогда не гаснет свет и никогда не стихает гул машин.
Проходная завода — это триумфальная арка из полированного стекла и стали. Над ней светится лозунг, выложенный золотыми буквами: «СТАБИЛЬНОСТЬ — ВЫСШЕЕ БЛАГО, ВЫЖИВАНИЕ — ВЫСШАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ». Я прохожу сквозь рамки сканеров, прижимаю ладонь к считывающей панели. Контролерша, пожилая женщина с обвисшими щеками, напоминающими рыбьи жабры, улыбается мне:
— Доброго ритма, Л-41. У вас сегодня пятеро на синхронизацию.
— Доброго ритма, Ю. Знаю. — Я киваю и прохожу внутрь.
Цех номер семнадцать — один из ста сорока, образующих Большой Конвейер. Это не просто производственная линия. Это организм. Представьте себе зал длиной в два километра, перекрытый стеклянным куполом, сквозь который льется искусственный свет, имитирующий солнечный. Вдоль стен — ряды станков, прессов, манипуляторов. Над головой — транспортные балки, по которым скользят краны, хватая заготовки и передавая их дальше. И везде — люди. Не толпа, а именно люди: каждый на своем месте, каждый выполняет свою операцию с точностью, отточенной годами тренировок.
Но люди здесь — только половина механизма. Вторая половина — роботы. Они не похожи на человекоподобные машины из древних фильмов, которые показывают в Музее Доисторической Эпохи. Это — функции, воплощенные в металле. Рука с семью суставами, которая может повернуться под любым углом. Тележка на воздушной подушке, доставляющая детали с точностью до микрона. Сварочный аппарат, чья «голова» вращается на триста шестьдесят градусов, выпуская ослепительно-белую дугу.
Их движения ритмичны, как пульс. Их музыка — это ритмичный гул, шипение пневматики, звон металла о металл.
Но идеальный ритм возможен только тогда, когда человек и машина понимают друг друга без слов. Когда рабочий чувствует, куда двинется манипулятор за секунду до того, как тот начнет движение. Когда робот улавливает малейшую усталость в мышцах человека, он чуть замедляет темп, чтобы тот не ошибся.
Это называется эмпатической синхронизацией. Этим занимаюсь я.
Т-73 сидит в кресле настройки, похожем на гибрид зубоврачебного кресла и средневекового трона. Ему девятнадцать лет. Он пришел на Конвейер полгода назад, после окончания Школы Единого Труда. Лицо у него гладкое, как у всех в этом возрасте, — ни морщин, ни следов переживаний, которые система не одобряет. Только глаза чуть шире, чем нужно, — в них еще теплится то любопытство, которое нам предстоит отрегулировать.
— Л-41, — говорит он, когда я подхожу. В его голосе слышно облегчение. — Я думал, вы сегодня не придете.
— Я всегда прихожу, Т-73. — Я улыбаюсь — той самой стандартной, одобренной Скрижалью Поведения улыбкой, которая демонстрирует уверенность и доброжелательность. — Готов?
Он кивает, хотя в уголках губ заметно напряжение. Это нормально. Первые сеансы всегда пугают новичков. Им кажется, что они потеряют себя, растворятся в общем ритме. На самом деле они находят себя — находят свое идеальное место в механизме.
Я сажусь напротив него, подключаю диагностический модуль к своему нейроинтерфейсу. Легкий укол в висок — и мир вокруг слегка меняется: звуки становятся четче, цвета ярче, я начинаю слышать не только голоса, но и электрический фон машин, их тихое, постоянное пение.
— Смотри на меня, — говорю я. — Не отводи глаз.
Т-73 послушно смотрит. Я кладу руки ему на виски — там, где под кожей спрятаны контакты его интерфейса. Мои пальцы чуть теплые, я чувствую, как под ними пульсирует кровь.
— Сейчас я войду в твой контур. Ты почувствуешь мое присутствие — не бойся. Это я. Это просто я, Л-41. Я буду вести тебя.
Я закрываю глаза.
Погружение всегда похоже на падение в воду. Сначала — тишина, глухая, ватная. Потом — шум: биение сердца, движение крови, миллионы электрических сигналов, бегущих по нервным окончаниям. Это тело Т-73. Я учусь чувствовать его.
Вот его дыхание — чуть учащенное, испуганное. Вот напряжение в плечах — он слишком сильно сжимает подлокотники. Вот сомнение — тонкая, холодная нить где-то в затылке, там, где древние, наверное, помещали совесть.
Я мягко касаюсь этой нити. Не убираю, нет — просто даю ему понять, что я здесь. Что бояться нечего.
«Расслабь плечи», — посылаю я импульс, не словами, а ощущением. Т-73 выдыхает, и я чувствую, как напряжение уходит.
Теперь нужно соединить его с машиной.
Рядом с нами стоит манипулятор — модель М-7, стандартный погрузчик. Я тянусь к нему своим сознанием. В нейроинтерфейс встроен модуль связи с техникой — не прямой, конечно, не телепатия, а скорее эмпатический мост. Я чувствую машину так же, как чувствую человека: ее «настроение» (хотя у машин нет настроения, это просто состояние систем), ее готовность, ее ритм.
М-7 «спокоен». Его моторы работают ровно, сочленения смазаны, батарея заряжена. Я беру это ощущение и переправляю его Т-73.
«Чувствуешь?»
Он вздрагивает. Еще бы. Впервые ощутить чужое «я» — пусть даже это «я» машины — всегда шок. Но я держу его, не даю испугаться.
«Это просто железо, — посылаю я. — Но железо, которое будет слушаться тебя. Которое станет твоей рукой. Позови его».
Т-73 делает усилие. Я чувствую, как его сигнал — неуверенный, дрожащий — уходит в эфир. М-7 откликается — легким гудением, поворотом манипулятора.
— Получилось! — шепчет он вслух.
— Тише, — говорю я, не открывая глаз. — Не словами. Чувствами.
Мы работаем еще полчаса. Я постепенно ослабляю свою поддержку, позволяя Т-73 удерживать связь самостоятельно. К концу сеанса он уже уверенно «разговаривает» с М-7, и тот послушно двигается, подстраиваясь под ритм его дыхания.
Я открываю глаза. В них на мгновение двоится — реальность и эмпатический слой все еще накладываются друг на друга. Потом проходит.
— Ты справился, — говорю я Т-73. — Через три сеанса будешь работать самостоятельно.
Он улыбается — уже не той стандартной улыбкой, а своей, настоящей, благодарной.
— Спасибо, Л-41. Я чувствую… я никогда не чувствовал себя таким… нужным.
— Это и есть счастье, — отвечаю я. — Быть частью целого.
Я похлопываю его по плечу и иду к выходу из цеха. На душе спокойно и ровно, как всегда после удачной синхронизации. Я сделал свою работу. Я сделал мир чуть более совершенным.
Вечером я сижу в своей комнате и просматриваю отчеты за день. Пятеро синхронизированы, двое направлены на дополнительное наблюдение, один — Т-73 — признан полностью готовым к самостоятельной работе. Цифры складываются в ровные, красивые графики.
За стеклянной стеной — закат. Наше солнце не настоящее, конечно. Настоящее убило бы нас за полчаса. Это гигантский экран на восточной стене Ковчега, который транслирует запись того, как выглядели закаты до Катастрофы: оранжевые, розовые, золотые. Говорят, раньше это было по-настоящему. Теперь это просто картинка. Но красивая.
Звонит коммуникатор.
Я смотрю на дисплей. Вызов зашифрован, источник — Центральный Уровень. Там заседает Совет.
— Слушаю.
— Л-41, — голос ровный, бесполый, явно синтезированный. — Явитесь в зал Совета через час. Вопрос государственной важности.
Экран гаснет. Я смотрю на свое отражение в темном стекле. Кто-то другой на моем месте, наверное, испугался бы. Вызов к Совету — это не рядовое событие. Это значит, что тебя заметили. Что ты нужен для чего-то большего.