Евгений Астахов – Император Пограничья 22 (страница 16)

— Пилот… — коротко качнул головой Могильщик, заглянув в разбитую кабину снаружи.

Поводырь кивнул, понимая без пояснений. Лётчик сидел в кресле, откинув голову на подголовник. Осколок приборной панели вошёл ему в горло чуть ниже кадыка, и кровь уже перестала течь. Могильщик окинул мертвеца взглядом и чуть повёл пальцами, не прикасаясь к телу. Пилот моргнул мутными глазами, расстегнул ремни и, вырвав инородный объект из глотки, вылез из кабины, присоединившись к остальным зомби. Седьмой.

Кейван осмотрелся. Разбитый вертолёт, туша Жнеца, туша Кощея на поляне в двадцати шагах — с выгоревшим кристаллом. Несущий винт сломан. Лететь дальше невозможно. Керосин растекался лужей под фюзеляжем, и от вертолёта несло топливом так густо, что першило в горле.

— Уходим пешком, — произнёс он. — До точки эвакуации двенадцать километров.

Мимолётным усилием Могильщик поджёг лужу керосина. Пламя занялось мгновенно, расползаясь под фюзеляжем и охватывая разорванную обшивку. Некромант молча поправил шляпу и двинулся первым. Семь зомби выстроились колонной за ним. Поводырь шёл замыкающим, прижимая к виску окровавленный обрывок подкладки от куртки. Лес сомкнулся за спиной, поглотив поляну с горящими обломками вертолёта, двумя мёртвыми тушами и обручем, который стоил больше, чем годовой бюджет иного Пограничного княжества.

На севере тысячи Бездушных уже двигались к Гаврилову Посаду.

Глава 6

Часы после боя Дитрих провёл не у тел погибших, а у северной стены.

Скорбь по мёртвым полагалась рыцарям, свободным от службы и капеллану, который в монастыре всё ещё отсутствовал из-за смерти предыдущего под Смолевичами. Маршалу же полагалось делать так, чтобы завтра мёртвых стало меньше, чем вчера. Трое послушников, двое Стрельцов, раненый рыцарь. Потери терпимые, если судить по итогу: шесть десятков Трухляков и пять Стриг, уничтоженных за несколько часов. Потери невыносимые, если вспомнить, что в результате последней войны численность Ордена упала в четыре раз, а свежее пополнение, набранное в окрестных деревнях, только-только поняло, с какого конца держаться за меч и магический жезл.

Фон Ланцберг стоял у разломанной секции северного частокола, заложив руки за спину, и разглядывал щепу, выломанные столбы и следы когтей на брёвнах. Трухляки вбили в образовавшуюся щель свои тела, как живые тараны, позволив своим собратьям попасть внутрь. Дитрих не собирался давать тварям ещё один такой шанс.

Четвёрка геомантов уже работала на месте пролома. Старший из них, Мартин Краузе, щуплый блондин с вечно перепачканными землёй руками, командовал разборкой. Вывернутые брёвна и обломки частокола оттаскивали в сторону, расчищая площадку для каменной кладки. Блоки подвезли ещё вчера, до нападения, но применить не успели.

— Фундамент углубляем на полметра ниже остального периметра, — распорядился маршал, указав Краузе на размокший грунт. — Здесь грунтовые воды ближе к поверхности, чем на восточном участке. Повторять ошибку не будем.

Краузе кивнул и опустился на колени перед первым каменным блоком. Ладони геоманта легли на серый гранит, пальцы напряглись, и поверхность камня мягко засветилась. Геомантская кладка отличалась от обычной строительной работы тем же, чем хирургическая операция отличалась от мясницкой разделки: маг не укладывал камни рядами, а сплавлял их на молекулярном уровне, превращая отдельные блоки в единый монолит без швов и стыков. Стена, сделанная таким образом, выдерживала удары, от которых кирпичная кладка рассыпалась бы в пыль.

Второй геомант сменил Краузе через двадцать минут, третий встал через сорок. Работа шла в четыре смены по двадцать минут на каждого, и Дитрих рассчитал, что к закату секция будет завершена. Он поставил это условие как приоритет: к закату северный участок должен стать крепче, чем был до нападения.

Рядом с геомантами, в десяти шагах правее, сержант Долматов переносил пулемётную точку. Коренастый Стрелец двигался по стене с уверенностью хозяина, вымерявшего собственный огород. Он приседал, щурился вдоль линии прицела, вставал, переходил на три шага левее, снова приседал. Искал позицию, с которой пулемёт мог бы держать под перекрёстным огнём весь северный подступ от кромки леса до основания стены.

Рядом с Долматовым, дожидаясь указаний, стоял рыцарь-геомант из второй смены. Краузе отошёл, и его место у камней занял Иштван, крупный молчаливый венгр. Увидев, что Долматов определился с позицией, Иштван без единого слова принялся формировать огневую точку: каменный выступ с узкой горизонтальной амбразурой, достаточно широкой для ствола и оптики, достаточно толстой, чтобы остановить удар хитиновой лапы Стриги. Рыцарь работал методично, подгоняя камень к камню с той же точностью, что и при возведении стены.

Три недели назад Иштван не стал бы этого делать. Пулемёт оставался «мужицким оружием», недостойным рыцарского внимания, а геомантия предназначалась для орденских укреплений, а не для пулемётных гнёзд. Сейчас венгр строил пулемётное гнездо без напоминания, и Дитрих отметил эту перемену с тем же холодным удовлетворением, с каким отмечал любой сдвиг в нужном направлении.

Ночной бой сделал для интеграции больше, чем все его речи и личные примеры.

К полудню Дитрих поднялся на галерею внутреннего двора.

Внизу фон Зиверт проводил первые учения по новому тактическому уставу. Устав существовал пока в виде черновых записей на трёх листах, которые комтур набросал между утренним завтраком и построением. Педантичный саксонец с квадратной челюстью и тяжёлым, неподвижным взглядом, привыкший к букве устава, как монах привыкает к букве молитвенника, взялся за черновик с той же обстоятельностью, с которой составлял бы окончательную редакцию.

Впрочем, маршал не сомневался, что Герхард начал работу над ним задолго до вчерашнего боя. Фон Зиверт принадлежал к той породе людей, которые наблюдают, мотают на ус и молча готовят решение, прежде чем кто-либо попросит его об этом. Вчерашний бой лишь дал ему повод положить записи на стол маршала, не опасаясь быть поднятым на смех своими собратьями. Результат пока оставался приблизительным, первая обкатка на практике, которую предстояло исправлять и дополнять, однако сам факт того, что фон Зиверт этим занимался, значил больше, чем качество написанного.

Три смешанных группы выстроились во дворе. В каждой — десять рыцарей и пять Стрельцов. Отрабатывали оборону бреши в стене, и Дитрих оценил выбор сценария: ситуация, пережитая ими этой ночью, не требовала абстрактных объяснений. Каждый из стоявших внизу знал, как выглядит прорыв Бездушных через разбитый частокол, знал запах гари и горелой плоти, неестественное безмолвие тварей и лязг хитиновых пластин о камень.

Фон Зиверт командовал свистками. Три коротких — рыцари выставляли магический барьер и шли в контратаку. Два длинных — Стрельцы открывали огонь по указанному сектору. Один протяжный — перегруппировка. Комтур гонял людей раз за разом, останавливая после каждого прогона и корректируя ошибки голосом, который не терпел возражений. Рыцарь встал слишком близко к Стрельцу — перекрыл сектор обстрела, в бою такая ошибка стоила бы жизни одному из двоих. Стрелец начал стрелять до сигнала — бесполезный расход патронов, когда рыцари ещё перекрывали линию огня. Двое рыцарей ударили одновременно одной стихией — пламенем по пламени, бессмысленное удвоение, потому что Стрига, получившая ожог, адаптируется к огню быстрее, чем к чередованию огня и льда. Нужно было менять стихии.

Дитрих наблюдал, опёршись на каменные перила галереи. Картина, невозможная три месяца назад, разворачивалась перед ним в пыльном дворе заброшенного монастыря под Гавриловым Посадом. Вернер — грузный саксонец, ортодокс до мозга костей, тот самый Вернер, который не так уж давно швырнул автомат на землю и обозвал Стрельца крестьянином, отрабатывал манёвр прикрытия с молодым Стрельцом, спасшим ему жизнь прошлой ночью. Рыцарь удерживал магический барьер, прикрывая напарника, пока тот отступал на два шага и занимал новую огневую позицию. Затем Стрелец открывал огонь, рыцарь гасил барьер и перебегал к стрелку, поднимал перед ним заново защиту, и цикл повторялся. Два тела, работавших как механизм, молча, синхронно, где каждая деталь зависела от соседней.

Вернер не благодарил Стрельца за спасённую жизнь. Стрелец не напоминал об этом рыцарю. Между ними стояла вещь прочнее благодарности — зарождающееся боевое братство.

Маршал смотрел на это и думал: одна ночь, и перелом, на который он закладывал месяцы, произошёл сам собой. Речи, личный пример на стрельбище, выверенные аргументы в беседах с комтурами — всё это оказалось подготовительной работой, грунтовкой перед нанесением краски, которой стал бой. Когда рядом с тобой падает товарищ, а чужак в форме Стрельца спасает тебе жизнь тремя точными выстрелами, идеология отступает перед физиологией выживания. Тело запоминает, кому обязано следующим вздохом, и ни один орденский устав не перебьёт этого знания.

Дитрих оторвался от перил и спустился во двор, когда фон Зиверт объявил перерыв. Подошёл к комтуру, остановился рядом, окинув взглядом построение.

— Чередование стихий нужно закрепить жёстче, переработав состав магов, — произнёс маршал негромко. — Пусть в каждой паре будут разные стихии. Проконтролируй.