Евгений Астахов – Император Пограничья 22 (страница 18)

— Я знаю, что роды начались, — огрызнулась Ярослава, перехватывая деревянную спинку кровати побелевшими пальцами. — Мне нужен не диагноз, а подушка под спину. И уберите от меня этот амулет, от него фонит.

Светов послушно убрал артефакт и подложил подушку. Я пододвинул стул к изголовью и сел.

Прошёл час. Потом второй. Схватки приходили волнами с интервалом в семь-восемь минут, каждый раз заставляя Ярославу стискивать зубы и вцепляться в ближайший предмет. Чаще всего ближайшим предметом оказывалась моя рука. За два часа я перестал чувствовать пальцы на левой кисти, и эта мелкая деталь с кристальной ясностью показала мне границы моего могущества.

Я мог расколоть крепостную стену Сейсмическим импульсом. Мог перехватить контроль над заклинанием вражеского мага. Мог метнуть полутонный валун на сотню шагов и вогнать клинок из Сумеречной стали в череп Кощея. Всё это я проделывал неоднократно и мог бы повторить прямо сейчас, не задумываясь. Единственное, чего я не мог, это облегчить боль женщины, рожавшей моего ребёнка. Я сидел рядом, и моё присутствие успокаивало Ярославу, и это было единственное, чем я мог реально помочь.

Между схватками жена ненадолго расслаблялась, откидывалась на подушки и закрывала глаза. Передышки длились несколько минут, и за это время Ярослава успевала вернуть себе привычное выражение лица: насмешливое, острое, готовое к бою. Собственная беспомощность бесила её сильнее боли. Я видел это по тому, как она сжимала челюсти и как поблёскивали её глаза в полумраке спальни.

— Принеси мне отчёт Крылова по Ярославлю, — попросила она во время очередной передышки.

Я посмотрел на неё. Ярослава выдержала мой взгляд с невозмутимостью, которая далась ей, подозреваю, непросто.

— Всё равно не сплю, — добавила она, перехватив подушку поудобнее.

— Крылов подождёт.

— Хоть отвлекусь, — охрипшим голосом парировала она.

Я встал, нашёл на письменном столе нужную папку и передал жене. Ярослава раскрыла её на коленях и принялась читать, водя пальцем по строчкам, пока Светов проверял пульс и шёпотом отсчитывал интервалы между схватками.

Хильда рожала так же. Тысячу лет назад моя первая жена бесилась от кудахтанья повитухи и потребовала, чтобы ей принесли перо и пергамент, потому что хотела дописать начатое письмо. Я тогда сидел на похожем стуле и чувствовал себя так же бесполезно. Некоторые вещи не меняются даже за тысячу лет.

Стук в дверь раздался около семи утра. Тихий и осторожный.

Я поднялся, бросил взгляд на Ярославу. Она сосредоточенно изучала отчёт, прикусив нижнюю губу и хмурясь. Вышел в коридор и прикрыл дверь.

Родион стоял у стены, выпрямившись по-военному. Под мышкой он держал тонкую кожаную папку.

— Прошу прощения за беспокойство в ранний час, Прохор Игнатич, — произнёс Коршунов негромко, покосившись на закрытую дверь спальни. — Новости по семьям инженеров.

Я кивнул и повёл его в кабинет через коридор. Сел за стол, Родион остался стоять. Привычка, от которой не сумел отучиться.

— Вышли на семерых из шестидесяти восьми, — начал Коршунов, раскрывая папку. — Две семьи в Ливонии: Озолс и Фишер. Одна в Пруссии: семья Курта Нойманна. Четыре в Речи Посполитой и германских землях.

Он положил на стол лист с именами, адресами и пометками на полях.

— Результаты неоднозначные, — продолжил барон, который никак не мог привыкнуть к своему новому статусу, переложив папку в другую руку. — Жена Озолса согласилась ехать. Женщина практичная, у неё двое детей, один болеет, с деньгами туго, а тут ей обещают мужа, дом и жалование. Собирает вещи, готова выехать на днях.

— Фишер?

Коршунов качнул головой.

— Мать отказалась. Старуха семидесяти двух лет, глухая на одно ухо. Агент представился посредником, передал письмо сына. Она прочитала, заплакала и сказала: «Не мучайте старуху, мой мальчик мёртв». Письмо не убедило. Нужен голос. Я планировал устроить их разговор по магофону, но Фишер был на смене. Не удалось состыковать.

— Пусть Фишер позвонит матери сам. Голос сделает то, чего не сделает бумага.

Родион кивнул и отметил что-то в папке.

— С семьёй Курта проще: жена и тесть живут в пригороде Берлина. Жена готова выехать, тесть упирается, не хочет бросать мастерскую. Работаем.

— Дальше.

Разведчик перевернул страницу и помрачнел.

— Жена одного из техников, Бруно Хайнце, фрезеровщика из второго цеха, вышла замуж повторно два года назад. Живёт в Дрездене с новым мужем и ребёнком от первого брака.

Я откинулся в кресле, потёр переносицу. Предвидел подобное, но легче от этого не стало. Человек сидел в подземелье, точил детали для генератора, надеялся, что его ждут, но, увы, жизнь не стоит на месте. Нормальная человеческая реакция. Винить некого.

— Хайнце пока не говорить, — решил я. — Сначала разберёмся, что можно сделать. Ребёнок от Бруно?

— От него. Мальчик, пять лет.

— Ребёнок имеет право знать отца. Когда обнародуем Бастион, Хайнце сможет связаться с бывшей женой сам. До тех пор пусть работает спокойно. Одним разбитым сердцем из шестидесяти восьми мы ещё можем управлять. Семью десятками — нет.

Коршунов сделал пометку и перешёл к логистике. Вывоз семей из Ливонии и Пруссии требовал координации с агентурной сетью, которая и без того работала на пределе. Любой выезд семьи ценного специалиста мог привлечь ненужное внимание.

— Маршрут через Ригу исключён, — докладывал Родион. — Рижская таможня проверяет документы у каждого выезжающего, портовые смотрители докладывают канцелярии фон Рохлица. Ведём семью Озолса через Виндаву. Мелкий порт, контроль слабее, уже нашли человечка среди портовых чиновников. Фишера, когда мать согласится, поведём тем же путём.

— Прусские?

— Чуть проще. Торговый маршрут через Мемель, оттуда морем Ладоги и дальше посуху. Купеческие караваны ходят этим путём регулярно, одна семья растворится в потоке. Речь Посполитая и германские земли сложнее: расстояния больше, агентов меньше, языковой барьер. Нужно время.

Я кивнул. Бастион будет обнародован через несколько недель, если генератор продолжит работать в штатном режиме. Лучше бы, чтобы к тому моменту ливонские и прусские семьи были на нашей территории.

— Действуй, — сказал я. — И, Родион… ни одной семьи нельзя потерять. Я дал слово Бирману.

Коршунов убрал папку, коротко кивнул и уже развернулся к двери, когда пришло сообщение от Дитриха. Ознакомившись с ним, я нахмурил брови.

Атаки две ночи подряд. Маршал, прошедший с Орденом не один десяток боёв, писал: «Это не стая».

Я сфокусировался на Воинской связи и мысленно потянулся к Ордену.

Ощущение пришло сразу. Не образ, не звук, а давление, тугое и влажное, как туча, набухшая грозой. Шестьсот рыцарей, напрягшихся, вставших в строй, готовых к удару. Их тревога текла по связи тёплым гулом, и в этом гуле я различил нечто, чего не ожидал: у тревоги был привкус. Мертвенный, знакомый до тошноты. Привкус некроэнергии, насыщавшей воздух.

Монастырь стоял в тридцати километрах от Гаврилова Посада. Между ними — лес, Пограничье и ничего больше. Если Орден падёт, Посад окажется без прикрытия с северо-востока. Там, под землёй, генератор, станочный парк, литейная, алхимическое крыло. Там Бирман с его «мертвецами», которым я обещал жизнь. Там Арсеньев, Зарецкий, Чернышёв, Молчанов и сотни гражданских. Там всё, что мы строили пять месяцев.

В теории монастырь мог отбиться. Шестьсот рыцарей и полсотни Стрельцов за каменными стенами, с пулемётами и магической поддержкой. Даже три сотни Бездушных не представляли бы для них смертельной угрозы. Дитрих фон Ланцберг — не новичок в боях, что он и доказал под Минском.

Вот только что-то не давало мне покоя. Всё это происходило именно сейчас. Бастион почти запущен, генератор работает, до обнародования считаные недели. Кощей мёртв. Откуда тварям взяться в таком количестве? Кто их направляет? Два Гона подряд с коротким интервалом невозможны, и всё же давление через Воинскую связь ощущалось именно так.

Я встал из-за стола, и Коршунов смотрел на меня, ожидая приказа.

— Федота ко мне, — распорядился я. — Буйносова и Ленского. Гвардию поднять по тревоге. Готовим экспедиционный отряд для выдвижения на помощь Ордену.

Родион вышел, а в моей голове пронеслась череда мыслей.

Когда я вернулся в спальню, Ярослава отложила папку Крылова и посмотрела на меня. Явно увидела что-то в моём лице, потому что рука её, тянувшаяся к стакану с водой, остановилась на полпути.

— Что случилось? — спросила коротко жена.

— Бездушные стягиваются к монастырю Ордена. Дитрих просит подкрепление.

Ярослава молчала секунду. Потом медленно откинулась на подушки и закрыла глаза. Следующая схватка накатила, и я видел, как напряглись мышцы на её шее и побелели костяшки пальцев, сжавших край простыни. Когда боль отступила, жена открыла глаза. Штормовые и одновременно ясные.

— Тогда езжай, — произнесла Ярослава спокойно. — Если Орден падёт, Посад останется без прикрытия.

— Знаю.

— Тогда зачем стоишь?

Я наклонился и поцеловал её в лоб. Кожа была горячей и влажной от пота. Ярослава перехватила мою руку, сжала, задержала на мгновение, и отпустила.

— Прохор.

Я обернулся у двери.

— Если не вернёшься к тому моменту, когда я рожу, — произнесла жена с ехидцей, глядя мне прямо в глаза, — я назову ребёнка без тебя, каким-нибудь Вениамином, и протестовать будет поздно!