Евгений Астахов – Император Пограничья 21 (страница 16)
Зиглер кивнул и передал команду через амулет.
Рейнхольд не сопротивлялся. Он позволил снять с себя оружие с видом человека, которому всё это безразлично, потому что назад пути нет. Его вывели. Уже в дверях, не оборачиваясь, он бросил через плечо:
— Хорошо, что Конрад не дожил до этого дня. Не увидел, как его преемник и ученик растоптал всё, чему тот посвятил свою жизнь.
Дитрих не ответил.
Зиглер что-то спросил, кажется, о юго-восточного участке контура. Маршал не сразу услышал. Что-то сжалось в груди, неприятно, коротко, как бывает, когда неосторожные слова задевают нечто хрупкое. Конрад был неправ. В доктрине, в методах, в том, куда вёл Орден. Неправ последовательно и непоправимо, и именно это привело его к гибели. Дитрих знал это с семнадцати лет и ни разу не поменял свою точку зрения. Только вот знание никогда не мешало ему видеть другое: что Конрад был одним из немногих людей, в которых не было ни грамма притворства. Ни расчёта, ни двойного дна, ни слов, за которыми прячется иной смысл. Он верил в каждое произнесённое слово, и это была редкость, которую Дитрих умел ценить, даже когда слова были ошибочными.
А самое главное, именно фон Штауфен в своё время увидел в безродном ливонском мальчишке не рядового послушника, а человека, заслуживающего большего. Именно он подписал представление на маршальский жезл, когда половина орденского совета считала Дитриха слишком молодым и слишком резким. Говорил с ним так, как не говорил собственный отец, как с равным, как с преемником, которому можно доверить будущее.
Фон Ланцберг напряг желваки, выдохнул и провёл ладонью по краю стола, выравнивая карту, и поднял взгляд на Зиглера.
— Повторите вопрос…
Дитрих обвёл взглядом командный блок. Несколько рыцарей стояли у стен, глядя туда, куда глядят люди, не желающие ни возражать, ни соглашаться открыто. Кто-то из них принял произошедшее как правильное. Большинство — как неизбежное, что в данных обстоятельствах было достаточно. Живые редко спорят с тем, что их только что спасло от смерти.
Вскоре пришёл доклад об аресте ещё семерых — тех, кого люди Зиглера уже держали под наблюдением с момента запуска генераторов. Восемь человек из шестисот, решивших, что вера важнее жизни, или, по крайней мере, важнее чужих жизней.
Остальные молчали.
Ночь после отступления тянулась медленно.
Я сидел у раскладного стола в командирском шатре, слушал Ленского и смотрел на цифры, которые полковник выкладывал передо мной одну за другой. Только в моём корпусе убитых пятьдесят семь человек, раненых сто тридцать девять, а контуженных около шестидесяти. Потери белорусов на фланге были ещё сильнее. Артиллерийский боекомплект на две трети израсходован.
Ленский докладывал ровно, без интонаций, голосом человека, научившегося отделять цифры от их содержания, иначе долго не продержишься. Я слушал и не перебивал. Потери были ощутимыми, но не катастрофическими. Армия устала, получила по зубам и отошла, сохранив порядок. Хуже всего пришлось ребятам Данилы, и это я чувствовал через
Ленский закончил доклад, собрал бумаги и вышел, не задавая лишних вопросов. Умный человек.
Данила появился вскоре. Вошёл без стука, с какой-то внутренней тяжестью на лице, которую он носил всегда, только сейчас она была плотнее обычного. Сел на складной стул напротив, положил ладони на колени и некоторое время молчал, глядя в сторону. Потом сказал — не мне, скорее просто произнёс вслух:
— Разведка с ливонской границы. Укрепления Полоцка прорваны. Фон Штернберг в одном дне марша.
Я принял это молча. Мы оба понимали, что это означало.
Данила повернул голову к выходу из шатра — туда, где сквозь откинутый полог была видна тёмная громада Бастиона. Прожекторы были погашены, однако стены крепости всё равно выглядели иначе, чем четыре часа назад: рунные контуры сияли ровным, сытым светом, не прерывистым пульсом истощённых накопителей, а спокойным, стабильным дыханием работающих машин. Из амбразур торчали стволы орудийных башенок. Трубы над заводскими корпусами стояли в ночи тёмными силуэтами, но уже не мёртвыми. За несколько часов весь облик крепости изменился с непоправимо разрушенного на прочно укреплённый.
— Дело ясное, — процедил Данила сквозь зубы, — всё-таки удержались, суки.
Больше он ничего не добавил. И не нужно было.
Я откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок шатра.
Н-да, не ожидал… Я готовился к штурму ослабленного гарнизона за артефактной защитой без генераторов: именно эта уязвимость делала задачу выполнимой, именно на неё строился весь расчёт. А получил врага, который разыграл козырь в точно рассчитанный момент. Я мысленно прокрутил увиденное: генераторы запустились слишком быстро и слаженно, чтобы это было импровизацией под обстрелом. Учитывая, как долго они стояли выключенными, спонтанный запуск неминуемо привёл бы к поломкам.
Значит, кто-то готовил это заранее — месяцами, если не годами, тайно, под носом у гарнизона, исповедующего доктрину технологической скверны. Значит, не все члены Ордена поддерживали это начинание, иначе Конрад использовал бы технологии против меня ещё в решающем сражении.
Нужно было отдать фон Ланцбергу должное — он сыграл великолепно. Скорее всего, лучше, чем планировал изначально, потому что вряд ли он мог предугадать смерть своего шефа. Однако Дитрих не растерялся и адаптировался к происходящему.
Разбирая произошедшее, я пришёл к выводу, который мне не понравился, однако отвергать его было бессмысленно. Фон Ланцберг тянул время не только в ожидании ливонского корпуса. Он ждал, чтобы стена треснула. Ему нужно было, чтобы рыцари это увидели, чтобы поняли: магия не держит, накопители кончаются, людей не хватает. И только после этого запуск генераторов становился для гарнизона не ересью, а спасением. Каждый час обороны был частью этой режиссуры. Пока стена держалась — ортодоксы могли говорить, что доктрина работает. Когда она рухнула, маршал явил им альтернативу, и возразить было нечего. Умно. Чертовски умно.
Заодно это давало возможность подпустить армию поближе и встретить её орудийным огнём в упор. И если бы не наши маги, хорошо тренированные, прошедшие сквозь не одно сражение, этот план тоже бы сработал.
Правило, усвоенное в первой жизни ценой нескольких горьких уроков: не считай врага побеждённым, пока он дышит. И второе, усвоенное чуть позже: изменившаяся ситуация — не катастрофа и не конец. Новые условия, и только.
Теперь передо мной стоял Бастион с ожившими маготехническими системами, а за спиной — ливонский корпус в одном дне марша. Две задачи, каждая из которых в одиночку была бы решаемой, а вместе создавали уравнение с несколькими неизвестными.
Решать нужно было быстро.
За пределами шатра небо начинало светлеть. Виднелась серая полоса на востоке, которая появляется за час до рассвета и означает, что ночи больше нет, а день ещё не наступил. Лагерь жил тихим, усталым движением: где-то переговаривались часовые, где-то тащили носилки с ранеными, где-то гудел котёл полевой кухни. Армия зализывала раны и не знала, что делать дальше. Это было моей задачей — знать за неё.
Посыльный появился в дверях шатра, когда я уже поднялся, чтобы размяться.
— Ваша Светлость, с передового поста докладывают, — произнёс он, и в голосе его звучала осторожность человека, который сообщает вещи, не вполне понимая, как отреагируют на сказанное. — Из Бастиона под покровом ночи вышел одиночный рыцарь. Наши его задержали. Говорит, что хочет поговорить с командующим.
Я опустил взгляд на карту и некоторое время смотрел на неё, не видя.
— Ведите его сюда, — сказал я наконец.
Глава 6
Рейнхольд сидел на каменном полу кельи, привалившись спиной к стене, и смотрел в потолок.
Двое охранников стояли за дверь. Он слышал редкие короткие фразы через толстое дерево: люди переговаривались вполголоса, явно скучая. Капитан не обращал на них внимания. В голове у него крутилось одно и то же, по кругу, с упорством мельничного жёрнова: восемь человек. Восемь из шестисот решились сказать вслух, что маршал переступил черту. Остальные пятьсот девяносто два засунули языки в задницу и опустили глаза.
Хуже всего было то, что среди молчавших стояли комтуры. Зиглер, перехвативший его руку с видом человека, выполняющего рутинную работу. Гольшанский, молча вставший между ним и столом. Фон Зиверт, произнёсший что-то о логике и богословии, как будто речь шла о выборе маршрута, а не о том, что маршал только что включил машины, уничтожения которых Гранд-Командор клялся добиться до последнего болта.
Конрад умер всего три дня назад.
Рейнхольд провёл пальцем по рассечённой скуле — кожа ещё не сошлась, и прикосновение отозвалось тупой болью. Ту рану он получил у монастыря. Когда Гранд-Командора уже не было, а сам он всё ещё стоял на ногах и продолжал воевать, потому что не знал, что ещё делать.
Орден был мёртв. Не в этот вечер, не от снарядов армии Платонова — его убили изнутри, терпеливо и методично, за четыре года. Дитрих фон Ланцберг не воевал с Орденом: он терпеливо ждал, когда Конрад умрёт. А после превратил то, за что Гранд-Командор отдал жизнь, в расходный материал. Генераторы гудели где-то внизу, трубы дышали паром в ночное небо, и башенки методично крошили каменные заслоны Платонова. Победа. Торжество практичности.