Евгений Астахов – Император Пограничья 21 (страница 17)
Один из говорящих сообщил, что хочет отлить. Вскоре удаляющийся шум шагов стих.
Рейнхольд скрипнул зубами и поднялся.
Он знал, кто стоит за дверью. Успел разглядеть лицо, пока его вели по коридору.
Вальтер Шнайдер. Они пришли послушниками в один год, в один капитул, и Рейнхольд таскал его в тренировочный зал на рассвете, когда другие спали. Пятнадцать лет. Последние три расходились по службе: Шнайдер ушёл под Зиглера, Рейнхольд остался при Конраде. Этого по-прежнему было достаточно.
— Вальтер, — произнёс он негромко, приблизившись к двери.
За ней наступила тишина. Потом:
— Что?
— Выпусти меня.
Молчание длилось достаточно долго, чтобы стать самостоятельным ответом, прежде чем Шнайдер заговорил снова.
— Ты же понимаешь, что я не могу.
— Я не собираюсь мешать маршалу, — ровно сказал Рейнхольд. — Мне нужно только выйти. Потом я найду какой-нибудь заброшенный дом и буду там сидеть до конца осады. После уйду из Минска. Просто уйду, без шума и неприятностей.
— Когда Зиглер хватится, влетит мне, — после паузы произнёс Шнайдер.
— Комтуру сейчас не до тебя. Он занят генераторами. — Рейнхольд помолчал секунду. — Вальтер, варшавский рейд. Помнишь, чем это могло для тебя закончиться?
Долгое время за дверью было тихо.
— Помню, — глухо произнёс Шнайдер наконец.
— Тогда я не дал тебе попасть под трибунал. Сейчас прошу тебя только об одном: открыть дверь и забыть, что ты здесь стоял.
Ещё одна пауза. Потом что-то звякнуло.
Дверь открылась. Шнайдер стоял на пороге с ключом в руке и смотрел на Рейнхольда так, как смотрят на человека, которого жалеют, однако переубеждать которого уже бессмысленно.
— По лестнице вниз, направо, — тихо сказал он. — Дежурного там пока нет.
Рейнхольд коротко сжал плечо товарища и, не оборачиваясь, пошёл по коридору.
Никаких заброшенных зданий он искать не собирался.
В голове у него сидело чёткое, спокойное понимание того, что он делает и зачем. Дитрих фон Ланцберг перекроил Орден под собственную картину мира. Модернисты поставили эффективность на место веры и назвали это спасением. Если враги возьмут Бастион, это будет честным исходом войны. Если Дитрих его удержит, это будет предательством, оформленным под победу, и с каждым годом ортодоксов в гарнизоне будет всё меньше, пока последний из них не исчезнет тихо и без следа.
Так пускай Платонов со своей армией и Дитрих со своими машинами перебьют друг друга до последнего человека и отправятся к дьяволу, где им самое место. Капитан не знал, чем закончится штурм и выживет ли кто-нибудь из тех, кто сейчас стоит по обе стороны стен. Его это не занимало.
Он знал Бастион так, как знают его только послушники, которым нечем заняться после отбоя. Капитан исходил все уровни вдоль и поперёк ещё в четырнадцать лет, вместе с такими же, как он, — теми, кому надоедали молитвы и устав, и кто умел находить лазейки в любой системе. Большинство ходов за стены давно были известны командорам и охранялись, а некоторые замурованы. Один люк на восточном техническом уровне Рейнхольд нашёл сам, случайно, когда потерялся в разветвлении вентиляционных коридоров. Он был односторонним: открывался изнутри, снаружи замка не имел, и никакой таблички рядом не висело. Рейнхольд тогда запомнил место, как запоминают то, что может однажды пригодиться, и больше к нему не возвращался. До сегодняшней ночи.
Добираясь туда по памяти, он думал о двух вещах. Первое: маршал запустил оборудование, простоявшее мёртвым полвека. Что это означало для старого люка, откроется ли он вообще и не поднимет ли тревогу при открытии, Рейнхольд не знал. Второе: ему было на это совершенно наплевать.
Люк открылся. Механизм сработал с натугой, с хрустом ржавого металла и коротким скрежетом, явно без смазки с тех пор, как его установили. Офицер протиснулся наружу и оказался в темноте у основания стены.
Он уже отошёл метров на двести, когда за спиной забегали огни. На участке стены над люком, с запозданием в полминуты, включился прожектор — луч пошарил по земле, нашёл пустоту и остался гореть. На гребне стены двигались силуэты дозорных. В Бастионе всё-таки узнали. Рейнхольд не обернулся и не прибавил шага. Расстояние было уже достаточным, и темнота за границей прожекторного луча укрывала его надёжно.
Его задержали быстро и профессионально. Двое дозорных выступили из темноты почти беззвучно, один сразу взял руки под контроль, второй поднёс дуло пистолета к лицу. Рейнхольд не сопротивлялся. Его обыскали, провели через несколько постов, переспрашивали дважды, и в конечном счёте, когда за горизонтом уже начинала проявляться серая полоса рассвета, привели к командирскому шатру.
Человека внутри он узнал его не по чертам лица, которого в неровном свете ламп толком не видел, а по тому, как тот стоял: прямо, спокойно и без малейшего напряжения, как стоят люди, которым давно не нужно никому ничего доказывать. Рядом располагался другой человек — крепкий белорус, коренастый, с перебитым носом и усталым взглядом, в котором сразу читалась привычка к тому, что любое предложение в первую очередь содержит подвох.
— Сядь, — произнёс князь Платонов, а к этому моменту у офицера уже не осталось сомнений, кто находится перед ним.
Рыцарь сел.
— Имя. Звание. Зачем пришёл.
— Капитан Рейнхольд Келлер. Бывший телохранитель Гранд-Командора фон Штауфена, — он на секунду остановился. — Пришёл помочь вам взять Бастион.
Коренастый коротко усмехнулся, без веселья.
— Орденский рыцарь сам пришёл и предлагает помощь, — произнёс он, не адресуя замечание никому конкретно. — Отличная история, жаль, что пи… — он не договорил.
Платонов смотрел на капитана ровно, без торопливости, затем произнёс:
Что-то изменилось. Рейнхольд не смог бы описать это точно: не боль, не страх, а что-то, что вошло в его разум как приказ командира в бою — коротко и без возможности не подчиниться. Слова, которые он держал при себе, вышли сами, в том порядке, в каком они существовали у него внутри, и он не мог остановить их точно так же, как не смог бы остановить падение камня, уже оторвавшегося от скалы.
Он рассказал всё. Говорил ровно, фраза за фразой, без патетики, и только краем сознания чувствовал, что говорит значительно больше, чем намеревался изначально. О том, что Дитрих предал всё, за что стоял Конрад. Запустил машины, уничтожения которых Гранд-Командор добивался всю жизнь и ради которых, по большому счёту, и существовал Орден. Модернисты были для него предателями похуже внешнего врага — враг хотя бы честен в своих намерениях, а эти подло скрывались под самым носом. Если Бастион останется в руках фон Ланцберга, Орден превратится в то самое, с чем был создан бороться, и никто из оставшихся за этими стенами, судя по всему, не видел в этом никакой проблемы.
— Защитный контур запущен не полностью, — произнёс он, добравшись до главного. — Юго-восточная сторона. Бронещиты выдвинулись, энергоснабжение к ним не подведено. Снаружи этого не видно. Стена выглядит цельной. Без энергоснабжения бронещиты — просто металл. Прицельный удар по этому участку пробьёт его за минуты.
Платонов не изменился в лице.
— Почему ты так уверен?
— Когда меня выводили из командного блока, комтур Зиглер докладывал о состоянии секций. Среди прочего упомянул как раз проблему юго-восточного участка, имеющую приоритет в устранении. Позже, когда меня вели через технический коридор, двое техников тащили кабельный жгут в сторону восточного крыла. Переговаривались на ходу, раздражённо, вполголоса: до юго-восточного щитового блока руки так и не дошли и до утра не дойдут. Тогда я не придал этому значения. В голове слишком много всего происходило разом. Связал одно с другим уже в темнице, прокручивая события.
Коренастый переглянулся с Платоновым. Скепсис на его лице не исчез, однако в нём появилась задумчивость, которая бывает у людей, когда информация начинает казаться правдоподобной вопреки недоверию.
— Дело ясное, — произнёс он сквозь зубы, — на ловца и зверь бежит.
Платонов помолчал ещё несколько секунд, глядя на Рейнхольда с тем же ровным вниманием.
— Если это ловушка, — произнёс он негромко, — ты первым войдёшь через тот пролом.
— Знаю, — ответил пленник.
Когда рыцаря увели, я ещё несколько минут стоял у карты, глядя в неё и не глядя.
Данила молчал рядом. Он ждал, не торопя, и это было правильно — думать лучше в тишине, без давления чужого нетерпения.
Сохранить неподдельную ярость труднее, чем сыграть преданность. Рейнхольд не контролировал, что именно говорил под давлением
Мотив я понимал. Это не делало предателя менее мерзким. Человек, который открывает ворота врагу, пусть даже из ярости, пусть даже с убеждённостью в своей правоте, переступает черту, за которой уважения не остаётся. Информацию его я использую. Руку ему не пожму.
Прежде чем продумывать дальнейший план, я отослал Скальда.