Евгений Астахов – Император Пограничья 21 (страница 15)

Армия отступала. Методично, рота за ротой, под прикрытием барьеров и дымовых шашек, которые бойцы швыряли по всему полю боя, создавая хоть какую-то завесу от прожекторов. Башенки продолжали работать, и каждый залп находил щели в наших заслонах, и Воинская связь не замолкала — убитые, раненые, контуженные, выбитые из строя взрывной волной. Я не считал, сколько их было, потому что сейчас это не имело значения: армия двигалась, армия держала порядок, и пока она двигалась организованно, она была цела.

Последнее, что мне оставалось сделать, это дать отступающим время.

Одновременно с командой на отход я уже черпал в себе энергию. Ощущал пласты грунта под подошвами, арматуру в обломках вывороченного бетона вокруг, скальную породу под метровым слоем земли. Горная цитадель требовала сосредоточения, которого у меня почти не осталось, но задача была проще, чем возведение башни, погубившей Крамского: не высота, а банальная стена. И стена встанет.

Земля перед отступающими рядами вздыбилась разом на протяжении полусотни метров — не трещиной, не медленным вспучиванием, а единым резким выдохом, будто что-то огромное с силой толкнуло грунт снизу вверх. Из разломанной почвы выстрелили каменные секции, вырывая за собой пласты глины, корни, валуны с глубины, куда обычный человек не докопался бы и за день работы. Они вставали в дугу, смыкались друг с другом с тяжёлым утробным грохотом и продолжали расти — сантиметр за секундой, пока заслон не достиг четырёх метров в высоту. Дуга загибалась козырьком в сторону отступающих, нависая над ними и закрывая в первую очередь от огня с башенок. Грубый заслон, с выпирающими рёбрами необработанного камня и пластами спрессованной земли между глыбами, двигался вместе с армией — медленно, с глухим скрежетом ворочающегося камня, но двигался, не давая башенкам перенацелиться. Именно это и было главным: не высота и не масса, а то, что стена не стояла на месте, а шла следом, как щит в руке великана. Башенки крошили верхний край снарядами, выбивая куски размером с голову, однако заслон оседал медленно, поглощая удар за ударом, пока армия уходила в темноту.

Данила проходил мимо меня, уводя последних своих. Лицо у него было каменным, лишённым выражения, как у человека, который загнал всё внутрь и запер на несколько засовов, чтобы не мешало делу. Серебряная фибула поблёскивала на груди в белом свете прожекторов.

Ленский командовал эвакуацией раненых с другого фланга. Его голос доносился через амулет ровно и методично, без лишних слов: носилки сюда, целителей туда.

Когда последняя рота прошла за линию заслона, я отпустил Горную цитадель и отошёл следом. Каменная дуга осыпалась, и от неё осталась груда щебня. Меня это больше не касалось.

Армия откатилась и встала на безопасном расстоянии.

Воинская связь подсвечивала мне состояние людей: потрёпанная армия, измотанная, с потерями, которые ещё предстояло посчитать, но цела. Не разбита, не рассыпана, не потеряна в темноте. Если бы я с магами не успел с барьерами, если бы Корсак промедлил с ледяной стеной, если бы паника на левом фланге перекинулась на соседние подразделения, сейчас вместо организованного отхода я считал бы горы трупов у стен. Хуже всего досталось белорусам, и их фон в связи нёс горькую тяжесть, которую не спутаешь ни с чем. Потери среди соратников, которых знаешь по имени.

Бастион стоял за нашими спинами, залитый светом прожекторов, живой и работающий. Трубы над цехами выбрасывали пар в ночное небо, рунные контуры пульсировали ровно и мощно, башенки неспешно возвращались в исходное положение. Пролом в северо-западной стене был накрепко заперт за бронещитами.

Доклады шли один за другим, и Дитрих принимал их, не отрываясь от карты.

Бирман вышел на связь первым — голос инженера через амулет звучал ровно, без лишних слов, профессиональная сухость человека, привыкшего докладывать по существу: третья генераторная секция вышла на штатный режим, давление в паровых магистралях стабилизировалось, расчётная мощность подтверждена. Четыре года подземной работы выражались теперь в одной короткой фразе, и маршал принял её именно так, как факт, а не как повод для эмоций.

Зиглер вошёл в командный блок сам, не стал передавать отчёт через амулет. Комтур был сдержан, как всегда, только в глазах читалось то, что он не стал бы произносить вслух: облегчение человека, годами ждавшего подтверждения, что он сделал ставку на выигрышную сторону.

— Люди на всех орудийных платформах, — сообщил он. — Огонь ведётся штатно. Восемнадцать из двадцати четырёх позиций функционируют, две требуют технического обслуживания, Бирман уже направил к ним своих. Прожекторная сеть на семидесяти процентах мощности, пространство перед стенами освещено полностью.

— Аварийные щиты?

— Пролом запечатан.

Дитрих кивнул и отметил на карте. Люди на башенках — его доверенные люди, расставленные туда заранее, рыцари-модернисты, которых он годами подбирал и готовил к этому часу. Рядом с каждым стоял кто-то из команды Бирмана, готовый подсказать с механикой прицела, но подсказки, судя по докладу, почти не требовались: принцип «навести на цель и нажать спуск» оказался проще боевого заклинания.

Рунные контуры по всему периметру перешли на генераторное питание — маги, простоявшие часами в рунном контуре и растратившие резервы на поддержание барьеров, теперь могли отойти и восстановиться. Это само по себе стоило немало.

Тепловым зрением маршал видел, как армия Платонова откатывается от стен. Организованно, рота за ротой, под прикрытием каменных заслонов и дымовых завес. Башенки вели огонь методично, долбя по укрытиям и задерживая отход, однако противник уже миновал зону прямого поражения и уходил в темноту, туда, куда не дотягивались прожекторы. Через несколько минут его поглотила ночь.

Бастион выстоял.

Дитрих не позволил себе ни секунды удовлетворения, потому что понимал: произошедшей ночью не закончилось ничего, кроме одного неудавшегося штурма. Платонов отступил, но не был разбит. Армия ушла относительно целой. К рассвету у противника появится новый план, а к нему самому прибавятся проблемы, о которых он уже знал и которые ждать не заставили.

Дверь командного блока распахнулась без стука, с грохотом врезавшись в стену.

Рейнхольд вошёл быстро, почти на грани бега. Такой вид бывает у людей, когда эмоции ищут выход в движении. Лицо у капитана побелело — не от страха, а от плотной, кипящей ярости, которая выдавливает из человека всё остальное. Рассечённая скула, полученная в бою у монастыря, ещё не зажила, и кожа вокруг раны натянулась, когда он сжал зубы.

— Маршал! — прорычал он, и в этом единственном слове уместилось всё, что последует за ним.

Зиглер чуть сдвинулся в сторону — незаметно, но Дитрих это засёк. Гольшанский, стоявший у стены с амулетом в руке, опустил его и повернулся.

— Вы включили машины! — процедил Рейнхольд. — Оживили чёртову скверну. Своими руками, в стенах Бастиона, который Гранд-командор защищал ценой жизни. Он умер за чистоту Ордена, а вы растоптали его память всего через несколько суток!

Дитрих отложил карандаш на карту.

— Конрад умер, — сказал он спокойно, — потому что его доктрина не остановила ни одного снаряда. Стена была пробита. К рассвету Бастион пал бы и оказался в руках Платонова. Всё, что я сделал этой ночью, это сохранил шестьсот жизней, которые иначе к утру превратились бы в трупы во дворах занятой врагом крепости. Если вы полагаете, что это предательство памяти Конрада, то у нас с вами разные представления о том, что следует хранить.

— Вы не имели права!

— У меня были все права, — ответил маршал с той же интонацией, без повышения тона. — Я Маршал Ордена, Бастион в осаде, Гранд-Командора нет в живых. Право принять решение было именно моим, капитан.

Рейнхольд шагнул вперёд. Кулак, которым он двинулся, уже тянул в себя резерв — маршал видел это внутренним зрением, видел, как разогревается плоть от прохождения энергии по сосудам, как меняется тепловой контур руки. Удар с магическим усилением, направленный человеком в состоянии аффекта, мог причинить реальный ущерб даже Магистру.

Зиглер перехватил руку раньше, чем кулак прошёл половину расстояния. Захват был профессиональным, без лишних движений — запястье зафиксировано, плечевой сустав выкручен до болевого предела. Рейнхольд дёрнулся, но вырваться не смог.

Гольшанский молча встал между капитаном и столом с картой. Польский комтур был крупнее Рейнхольда и стоял так, как стоят люди, привыкшие к тому, что их присутствие само по себе является весомым аргументом.

Фон Зиверт, до этого момента неподвижно стоявший у стены с выражением человека, тщательно обдумывающего слова, произнёс сухо:

— Маршал прав. При сохранении прежней ситуации Орден не выстоял бы. Это логика, а не богословие.

Рейнхольд сверлил взглядом Дитриха поверх плеча Гольшанского. В глазах у него засело то выражение, которое маршал уже видел сегодня ночью. Уже тогда, когда не разрешил наносить удар по Платонову. Это выражение он узнавал. Человек принял решение, и принятое решение лежало за пределами того, что поддавалось убеждению.

— Разоружить, — сказал Дитрих. — Капитана и тех, кто разделяет его позицию. Разместить в кельях третьего уровня под охраной людей Зиглера. Без насилия, если они не будут сопротивляться.