Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 82)

Хохвальд закончил говорить, однако еще прежде Ирис поднялась и подошла к нему.

– Только сегодня я по-настоящему стала твоей женой, ведь ты позволил мне заглянуть тебе в душу, – сказала она просто. – Удастся ли мне полностью исцелить эту глубокую рану? Говорят, человеческое сердце непостижимо и легче всего обманывает само себя – но за твое сердце я ручаюсь! Какой-то ужасный демон извратил ей твои слова, демон, желавший вечной смерти для нее…

Ирис замолчала.

– Она умерла в мире с Господом, приняла смерть стойко и с раскаянием, – сказал Хохвальд. – Мы можем надеяться, что там она тоже нашла искупление. И все же, Ирис, ты часто видела ее во сне… Я не верю в привидения, в рассказы о явлении мертвых и, смею надеяться, свободен от спиритических идей… Однако вчера, примерно в этот час, Ирис, она явилась мне такой, какой я знал ее при жизни, – длинные светлые волосы и в руке букет белых роз, от крови ставших красными, и я услышал, как она сказала: «Спаси мое дитя». Через час я получил телеграмму профессора, которая призывала меня сюда ради твоего благополучия.

Потрясенная, Ирис склонилась над черным узким гробом, и слезы потекли ручьем из ее глаз. Хохвальд не беспокоил ее и дал ей выплакаться – вместе с этими слезами уходило и болезненное напряжение, сковывавшее ее юное сердце, и, быть может, из этих слез прорастет тот самый цветочек, который так пророчески обещала старая дама из упомянутого давнего разговора. А также Хохвальд из этих слез заключил, что Ирис преодолела ужас перед фигурой матери, которой никогда не знала, которая подняла руку на своего супруга и которой пришлось искупить это преступление на эшафоте. Чистая, безупречной души дочь плакала горячими слезами сочувствия и прощения над гробом своей нелюбящей, обремененной грехами матери.

С годами Хохвальд пришел к убеждению, что Мария фон Равенсберг никогда его не любила, а на злосчастный поступок решилась лишь потому, что ее привлекали высокое общественное положение и богатство князя, и честолюбие указывало ей на княжескую корону как на высшую цель… Но рассказывать Ирис об этом сейчас он не стал, оставил до лучших времен.

В дни добровольного затворничества многое открылось Хохвальду, так что некоторые недостатки характера красавицы всплыли перед ним в неприкрытой и безобразной наготе, а теперь он почувствовал, что искупил свою вину. Чтобы оправиться от душевного потрясения, ему понадобилось почти двадцать лет; он дал достойное место упокоения ее телу, обеспечил ее душе утешение и заступничество церкви – разве не заслужил он доставшейся ему награды, когда ее дочь в своей чудесной невинности, наделенная красотой матери и прекрасными душевными свойствами отца, когда она вошла в его жизнь и подарила такое счастье, которое он считал невозможным на земле?..

Зигрид давно уже выскользнула из дверного проема, и широкая полоса солнечного света сильно сузилась, когда Хохвальд оторвал молодую жену от размышлений.

– Идем, Ирис, пора, – сказал он, нежно проведя рукой по светлым волосам. – Ты знаешь теперь, где горит этот красный огонек, и можешь приходить сюда помолиться так часто, как пожелает того твое сердце.

Она тотчас поднялась с колен, но прежде чем Хохвальд опустил на место свинцовую крышку саркофага, положила букет роз, что принесла с собой, на черный гроб несчастной грешницы – поступок такой простой и естественный, но в то же время столь трогательный и великодушный, что муж протянул к ней руки, и Ирис, в этом значимом для обоих месте, приникла к его сердцу с безмолвными и святыми обетами.

Потом князь вновь тщательно закрыл вход в усыпальницу и сказал:

– Нам придется сохранить эту тайну из-за простолюдинов и слуг в замке. Пусть лучше их суеверия сплетают саги вокруг красного света, чем они начнут воображать привидением несчастную, которая покоится здесь, – это может иметь весьма неприятные последствия.

Когда они вернулись наверх, Ирис ощутила, насколько устала и насколько этот визит измотал ее и без того расшатанные нервы. Хохвальд вновь проводил ее в свой кабинет, и там они застали поджидающих их профессора и доктора. Первый по особым причинам попросил, чтобы ему было позволено присутствовать при консультации, и теперь подробнейшим образом описал свое вчерашнее общение с Ирис и поездку на станцию, вплоть до того момента, как они распрощались на ночь. Ирис все подтвердила, но уже не в апатичной вчерашней манере, но с видом человека колеблющегося, неподготовленного, наполовину смущенного, наполовину удивленного своей неспособностью разгадать загадку.

– И вот мой вердикт! – в конце концов воскликнул профессор. – Я уверен, что госпожа княгиня сама положительно неспособна даже под жесточайшим ударом судьбы совершить насильственное действие, направленное против себя или кого-либо другого.

– Я с вами согласен, – ответил князь Хохвальд, – и все же мы оба были свидетелями обратного. Ирис, скажи нам, скажи, что толкнуло тебя на этот ужасный шаг?!

– Сама не знаю, – тихо проговорила Ирис, устремив взгляд в пустоту. – Это было что-то во мне… Какой-то голос, который указывал мне, что делать. Ночью стало хуже, хотя я взяла с собой Зигфрида, так как боялась остаться одна. Самоубийство! Разве это не трусливо, плохо и грешно? Кому позволено наложить на себя руки? И все же я должна была это сделать. Я плакала из-за этого, молилась, умоляла, извивалась на полу, как червь, но голос во мне приказывал мне умереть. То, что я взяла с собой Зигфрида, – это была последняя соломинка, но и он не смог меня защитить. Что тут скажешь? Я в ужасе от собственного поступка, и все же совершила его…

– А голос? Что делает голос теперь? – дружелюбно поинтересовался врач.

Она взглянула на него наполовину отсутствующим взглядом.

– Когда рядом Марсель, его не слышно, – ответила она. – И потом тоже как из дальнего далека. Не могу вспомнить, откуда он взялся, – все расплывается в моем сознании, словно окутанное густым туманом.

– Что ж… – после некоторой паузы заключил санитарный советник. – Господин профессор Глаухау, не буду больше колебаться – я подтверждаю ваш диагноз. Говорите. Без ваших точных наблюдений и соображений, без грамотно изложенного дела, мы, вероятно, еще долго блуждали бы впотьмах, отыскивая решение этой задачки. Не сомневаюсь, что и более знающие специалисты, чем я, потерпели бы здесь неудачу.

– Боже упаси! – запротестовал доктор Глаухау, с блаженным лицом слегка погладив и поцеловав ручку Ирис. – Я ничего не сделал, лишь устремил свой ум на поиск истинного пути, и тут сработало скорее уж сердце старого холостяка, изрядно здесь потеплевшее, а не тонкий нюх. Но объяснение – это ваше дело!

– Вы скромничаете, и более, чем необходимо, – возразил врач и обернулся к князю, напряженно и с удивлением слушавшему все это. – Ваше сиятельство, я не сомневаюсь, что ваша госпожа супруга вскоре преодолеет эту катастрофу и пойдет на поправку. Как вы, наверное, уже начали догадываться, речь идет не о психическом заболевании или даже не о причине, лежащей в области психики. Ибо сегодня утром ваша госпожа супруга предприняла попытку самоубийства не по собственной инициативе, но по чужой воле.

Хохвальд отступил на шаг.

– Как следует это понимать?

– Ваше сиятельство, мне придется высказать тяжкое обвинение, которое по праву должно рассматриваться в суде присяжных… Некто загипнотизировал вашу госпожу супругу и под гипнозом приказал ей совершить самоубийство, а также забыть источник приказа…

Хохвальда, казалось, охватил ужас – Ирис же вскочила, прижав руки к вискам, вперив взор в пустоту, и беззвучно произнесла имя…

И Хохвальд прочел его по губам жены, и его лицо приобрело жесткое и строгое выражение.

Профессор Глаухау, казалось, собирался пуститься в неуместные объяснения своей гипотезы, но врач предложил ему выйти вместе с ним. Его долг был исполнен – он приоткрыл завесу. Все дальнейшее являлось семейным делом, а медицинские рекомендации не возбраняется изложить письменно.

Хохвальд, оставшись с Ирис наедине, усадил ее обратно в кресло.

– Узнаешь теперь этот голос? Можешь что-то припомнить? – спросил он тихо и с любовью.

– Все еще так запутано, – с мукой выговорила она, – кажется, минуло немыслимо много времени с тех пор, как все это произошло. Я словно не могу разглядеть, как все было, но на заднем плане розовые обои с серебряными розами… Откуда я их знаю?

– Твой будуар, любовь моя…

– О да, мой будуар, – сказала она. – Я уснула в своем будуаре вчера… Было это вчера? Как я проснулась – на полу, голова на софе, и тут этот голос раздался в первый раз, и…

– Прошу прощения, дражайший Хохвальд! – воскликнул доктор Глаухау, вновь заглядывая в комнату.

– Что? – спросил Хохвальд в понятном нетерпении.

Профессор явился теперь полностью.

– Я должен еще кое-что добавить, – начал он, – и медицина тут ни при чем. Ибо зачем пускать врача по следу, который ему, как специалисту, ничего не даст?

И он пересказал вчерашний рассказ Ратайчака, который услышал перед тем, как войти в комнату Ирис. Когда ученый закончил, Хохвальд повернулся к жене, которая, бледная, откинулась в кресле.

– Стало что-то яснее, Ирис?

– Яснее – нет, – ответила она печально. – Я не могла бы сказать, как произошло все, что произошло. Но голос… Теперь я узнаю его, он вернется и не успокоится до тех пор, пока… пока…