Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 83)
– Не вернется, – сказал Хохвальд твердо.
– Ты не знаешь, какой он жестокий, безжалостный… – ответила Ирис.
– Уж я с ним управлюсь, – заверил он.
– Вот и правильно! – кивнул профессор и удалился.
Хохвальд склонился к Ирис и поцеловал ее.
– Успокойся, моя дорогая, – сказал он. – Все еще будет хорошо, все еще изменится, когда мы останемся здесь одни, и море будет нашептывать свои извечные песни над тем путаным сном, который тебе приснился. Моя воля в тебе старше и могущественнее, она желает тебе счастья, и никак иначе! А теперь позволь мне уйти, я оставлю тебя одну совсем ненадолго, ибо пришла пора рассчитаться.
Ирис умоляюще подняла руки.
– О Марсель! Не будь с ней жесток. Подумай о любви, которую я получила в доме ее родителей.
– Я все принимаю во внимание, Ирис, в том числе и твою доброту, которая все еще просит за… за ту. Хочешь сама ее увидеть?
– О нет, нет, нет! – вскричала Ирис.
– Не волнуйся – я этого не допущу!
И Хохвальд покинул комнату.
В холле он встретил мадам Кризопрас.
– Я только что заказала экипаж на станцию – ты же не против? – сказала она оживленно. – Санитарный советник уверил меня, что с Ирис все в порядке, alors cela ne m’empêche pas[285] уехать. Я загляну еще на обратном пути на пару дней, если не поеду через Париж, bien entendu[286]. Можно мне повидать Ирис? Нет? Ее нельзя волновать? Poor dear thing![287] Передай ей от меня тысячу приветов, пожалуйста! Зигрид? О, Зигрид в своей комнате. Что-о-о? Поедет со мной? Ни слова об этом не слыхала! Собственно, это не очень вписывается в мои планы, но, кажется, это важно для тебя … Dio mio, мне же нужно еще упаковать украшения! Так что au revoir!
Мадам Кризопрас с прежней живостью бросилась прочь, а Хохвальд быстрым, решительным шагом направился в гостевое крыло, где постучал в дверь Зигрид, и вошел, не дожидаясь разрешения.
Зигрид металась по комнате туда и сюда, как тигрица в клетке, и остановилась в оцепенении, когда Хохвальд внезапно появился у нее.
Из склепа внизу она тихонько ускользнула – услышала все необходимое и почувствовала себя лишней. Теперь же оставалось только взвесить и посчитать, проиграла она игру или нет. Зигрид не боялась разоблачения, потому что была уверена в своей гипнотической силе – безусловно, ее воля оказалась достаточно сильной, но исполнение грешило поверхностностью, и она этого не понимала. Так что теперь ей оставалось лишь прикидывать, что нужно для успеха новой попытки и насколько сильно она собственной несдержанностью повредила себе в глазах Хохвальда. И вот теперь вдруг он вырос перед ней, лицом к лицу. Но возглас изумления замер у нее на губах, когда она увидела на его лице выражение отвращения, гнева и презрения. И заговорил князь не сразу – казалось, он боролся с собой, чтобы гнев его не вышел за пределы разумного. Тогда она сделала шаг вперед.
– Стой! – рявкнул он и добавил, преодолевая себя: – Не приближайся, иначе я могу сделать что-нибудь, о чем потом буду сожалеть.
– Что же? – хрипло спросила она.
– Изобью тебя, как бешеную собаку, – вырвалось у него. – Жалкая, двуличная злобная убийца, встань на колени и поблагодари Бога, что смерть твоей сестры – да, твоей сестры – не отяготила твою душу. Убийца, пришедший в ночной тиши, не столь презренный преступник, как ты… Хладнокровно довести до бессознательного состояния существо, с которым ты выросла у одной материнской груди, велеть совершить самоубийство!.. Светское правосудие за такое преступление не пощадит… Взывает оно и к небесам, запрещено церковью. И ты смеешь осуждать ту несчастную женщину внизу, сестру твоего отца? Она свою вину искупила – иди и посмотри, а вот сумеешь ли ты искупить ее, стереть каинов знак со своей души? Здесь ты не останешься – все отношения между нами разорваны. Ирис, которую ты желала отправить на смерть, просила за тебя, но я не могу решить, какой кары заслуживаешь ты, хладнокровно спланировавшая убийство моей жены и коварно приведшая свой план в действие!.. У тебя есть час, чтобы собраться и покинуть мой дом вместе с моей сестрой. Сюда ты не вернешься никогда.
Произнося это, князь постепенно успокаивался, но его вспышка гнева показалась Зигрид менее пугающей, чем слова, падавшие тихо и медленно, как удары булавы. И при этом его глаза сверкали таким неподдельным, таким искренним гневом, что, казалось, они вот-вот испепелят ее огнем. Зигрид не отважилась произнести ни слова – казалось, комната закружилась вокруг нее в бешеной пляске, и только когда он уже снова открыл дверь, она рухнула на колени.
– Ты проклянешь меня, даже не выслушав?! – вскричала она.
Хохвальд обернулся.
– Что еще я должен слушать? – спросил он с уничижительным презрением в тоне. – Из вежливости стоять и слушать ложь, которую ты на меня вывалишь? Ты дала мне слово никогда больше не гипнотизировать, никогда не рассказывать ей о ее происхождении, и
И с тем он покинул Зигрид, и теперь она знала, что все проиграно и потеряно, что никакая сила в мире это не изменит и не смягчит. Ибо то, что было не сказано словами, она прочла в его лице, в его глазах… Все кончилось для нее, все, все, и ей не оставалось ничего, кроме его гнева, его презрения, безутешного, наполненного раскаянием будущего и – Спини!
Ирис тем временем успокоилась. Мощные впечатления, которые обрушились на нее, вызвали весьма энергичную реакцию, и ее здоровая, несгибаемая душевная конституция восторжествовала: она уснула. Наверное, как и утром, это свидетельствовало лишь о полном душевном изнеможении, но в то же время стало и хорошим знаком, ибо ее рассудок нуждался в отдыхе, и теперь все, что на нее обрушилось, на некоторое время отодвинулось на второй план.
Она проснулась, когда уже стемнело, и внезапно к ней пришло осознание всего произошедшего. Но у ее кресла сидел князь Хохвальд – олицетворение вечно заботливой и вечно бдящей любви, и Ирис с абсолютной уверенностью, что эта любовь принадлежит ей, молча протянула ему обе руки, и он понял этот язык, ибо его глаза засияли, а серьезное лицо прояснилось.
И когда они все еще сидели так, рука в руке, не нуждаясь в словах, чтобы скрепить святость этого часа, раздался звук подъезжающего по гравию экипажа.
Ирис побледнела.
– Зигрид?! – лишь один вопрос сорвался с ее губ.
Тогда Хохвальд крепко ее обнял и сказал:
– Теперь нам нужно побороть чары этих последних гибельных дней, Ирис, и я думаю – мы уже победили их. Зигрид ушла – и ты никогда больше ее не увидишь.
На этом нашу историю стоило бы и закончить, ибо князю и княгине Хохвальд, теперь, когда буря пронеслась над их головами, не сумев уничтожить их, ничего не оставалось, как наслаждаться счастьем, а из безоблачного счастья роман не выкроишь. И все же большое количество читателей желает знать, что случилось с прочими упомянутыми персонами дальше. Зимой, во время путешествия по Италии, во Флоренции можно нанести визит мадам Кризопрас, она по-прежнему устраивает регулярные jour[288], где по-прежнему толкутся всякие сомнительные персонажи – но, естественно, не из числа осуждаемых обществом. Она охотно принимает лестные отзывы о своей дочери Саше, репутация которой как художника-портретиста по праву растет, поскольку девушка стала большим мастером и со многими подружилась благодаря спокойному, уравновешенному характеру. Искусство заменило ей все, в чем отказала жизнь, она счастлива и весной всегда желанный гость в замке Хохвальд.
Борис – секретарь посольства при одной маленькой резиденции, и в ней князь и княгиня Укачины-Кризопрас держат большой дом. С тех пор как Борис, следуя совету сестры, в гамбургском отеле без всяких предисловий просто вылил прекрасной Фуксии на голову всю воду, которая нашлась в больших кувшинах для умывания, она ведет себя вполне разумно. Устную часть этого курса лечения князь Хохвальд передает не без некоторого успеха, но, так как на Фуксию, как правило, любые аргументы оказывали очень малое воздействие, все же, надо признать, львиную долю успеха, столь же примечательного, как и удивительного, обеспечило именно водолечение. Хохвальд любит описывать жене эту сцену с явным удовольствием и размахом. Хотя гостиничный счет из-за протечки и «повреждения плафона в нижнем этаже» оказался внушительным, оно того стоило, ибо Фуксия теперь с нежностью именует Бориса dear old boy[289], доверила ему управление своим состоянием, позволила заботиться о себе, без того чтобы входить во все детали, и ближе познакомилась с привычками и манерами «гранд-дам», сохранив лишь сленг. Впрочем, под положительным влиянием Бориса и он оттачивается сленгом более высокого уровня, что находит поклонников в их кругу – некоторые даже считают такую манеру изъясняться шикарной. Короче говоря, князь и княгиня Укачины-Кризопрас живут вместе «very well, indeed»[290], и ни одна душа не знает, что в действительности своим «domestic happiness»[291] они обязаны примерно десяти литрам воды.
Ганс аус дем Винкель – звезда Байройта и, определенно, большой артист. Так как слава ничуть не испортила его натуру и он полностью сохранил приветливость характера, его всеобщая популярность – отнюдь не чудо, и он тоже всегда дорогой гость в Хохвальде, однако лишь в том случае, если там не находятся Monsieur le Prince et Madame la Princesse d’Ukatschin-Chrysopras[292].