Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 84)
Профессор же Глаухау стал самым излюбленным посетителем замка. Он называет княгиню Ирис «наидражайшим и наимилейшим ее сиятельством» и совершенно отбрасывает свои республиканские убеждения, если речь идет о том, чтобы совершить «рывок к Хохвальду». Там он никогда не утратит нимб спасителя Ирис, и стоит ожидать, что наследный принц Зигфрид фон Хохвальд однажды приступит к постижению наук с помощью профессора и научится наслаждаться знаниями. Правда, пока он только начал осваивать таинства азбуки и письма – речь о маленьком Зигфриде, разумеется…
С Зигрид же, после того как она уехала с мадам Кризопрас, приключился приступ неистовства, отчего потребовалось поместить ее в лечебницу. Там она провела положенный в таких обстоятельствах срок, и никто не возражал, чтобы по его истечении ее выписали как выздоровевшую. Она покинула приют с намерением укрыться в монастыре, потому что, когда она выздоравливала, ей передали книгу, которая очень ее тронула. Это был один из тех потрясающих душу и сердце сборников сочинений францисканского монаха отца Агостино да Монтефельтро, и на пустой странице рядом с титульным листом от руки была вписана стихотворная строфа:
Зигрид узнала почерк Ирис, и это, вкупе с серьезными, красивыми словами, странным образом смягчило ее еще слабый, выздоравливающий дух. Она решила уйти в монастырь во искупление того, что кружилось в ее памяти, как дикий сон. Но когда она покинула приют, кое-кто встретил ее на пороге возвращения в мир… Спини!
Зигрид до некоторой степени утратила твердость характера, или, скорее, ее стойкость ослабла и была подавлена тьмой, время от времени окутывавшей ее разум. А Спини все еще любил ее, хотя и догадался, что по отношению к нему красавица руководствовалась иными целями. В любом случае мадам Кризопрас волей-неволей пришлось взять на себя роль матери невесты, поскольку Зигрид вернулась к ней; и, несмотря на совершенное молчание Хохвальда, кавалер с триумфом сопроводил Зигрид в Маремму в качестве маркизы делла Пескайа.
Хохвальд по отношению к жене был неумолим лишь в одном пункте, хотя она по доброте и великодушию своего сердца все давно простила: Ирис не разрешалось больше встречаться с той, кого она называла сестрой в течение двадцати лет. И Зигрид, раскаивалась она или нет, жаждала ли иногда с тоскою того ласкового взгляда чистых, невинных детских глаз Ирис, – была слишком горда, чтобы первой протянуть руку, чтобы явиться к Ирис и Марселю в качестве просительницы. Так что мосты через эту пропасть наведены не были, и отношения остались разорванными навсегда. В флорентийском и римском обществе хорошо знали маркизу Спини делла Пескайа – прекрасную блондинку с золотистыми волосами и красивой лепкой головы, но называли всегда каменной дамой, ибо ее черты, движения, ее речь и улыбка – все было прохладным и твердым, как у статуи. Сами по себе ее светлые синие глаза обладали холодным и жестким блеском многогранно отшлифованного камня, зловещим блеском, который всегда наводил на мысль о приютах, в которых искали исцеления душевнобольные. Но Спини обладал более сильной, чем у Зигрид, волей, потому он и отважился взять ее в жены, не опасаясь, что она пойдет по стопам тети – Марии фон Равенсберг. Та по-прежнему покоится под красным светом Хохвальда, и люди, как и прежде, желают разгадать эту тайну и сплетают вокруг нее чудесную ткань саг, над которой не властно время.
И, раз уж мы вернулись в Хохвальд, то хотим попрощаться с этой старой приморской крепостью, с Марселем и Ирис Хохвальд.
Существует счастье, настолько идущее изнутри, что даже самой ужасной клевете, самой злонамеренной сплетне трудно вырвать у него даже частичку, не говоря уже о том, чтобы суметь выкорчевать его с корнем. И этим счастьем обладают два редких человека. Сторониться высокого общественного положения, как Хохвальд долго делал, теперь нельзя, и зимы княжеская чета ежегодно проводит в своем дворце-резиденции. Ирис, бесспорно, стала прекраснейшим явлением на дворцовом паркете и всеобщей любимицей, даже среди женщин. Конечно, было невозможно скрыть, что она «урожденная графиня фон Эрленштайн», что вызвало сначала вопросы, а потом и воспоминания, пока люди, к счастью, не опознали Марию фон Равенсберг как ее тетю. Это, естественно, вызвало шепотки, шипение, шушуканье и страхи, достигшие и ушей Ирис; доброжелатели заверили ее, что тот человек – то есть судебный палач, который «сопроводил от жизни к смерти» Марию Равенсберг, все еще жив.
Те, кто хотел побольше разведать о тех давно минувших событиях, успеха со своими расспросами не имели. Князь неизменно очень прозрачно намекал, что от хорошо воспитанных людей он ожидал бы побольше такта, а Ирис лишь мягко говорила:
– Я знаю всю эту печальную историю… Нужно ли ворошить старое спустя так много лет? Вы же понимаете, как эта тема болезненна для меня!
Даже мадам Кризопрас так никогда и не узнала, что Ирис носила имя Эрленштайн лишь по королевской милости, ибо Спини счел за лучшее помалкивать об этом.
Только геральдисты часто удивлялись, почему княгиня Хохвальд в своем союзном гербе имеет сердцевой щиток в левом щите Эрленштайнов: три красные розы в серебре, на золотых сердцевинах каждой – красная капля. Кто мог бы представить, что это старый герб Равенсберга: белые розы превратились в красные через искупление кровью – на это указывали три красные капли. Только один человек знал правду, а именно – профессор Глаухау, его посвятил в эту тайну Хохвальд.
– Слава богу, – сказал профессор, – что граф Эрленштайн воспитал бедного осиротевшего ребенка как своего собственного, что вы совершенно сознательно женились на ней, – это возвращает веру в человечество и в христианский дух. Ибо противостоит им бездумное мнение толпы и многоумная, так сказать, теория наследственности от неверующих бездельников: каковы родители, таков и ребенок! Если отец воровал, должен ли непременно и достойно воспитанный сын воровать? Хороши были бы тогда криминальные династии! Нет, наш старый Бог все еще жив и позволяет солнцу сиять и над праведными, и над неправедными – иначе для чего служило бы искупление и крещение, очищающее входящую в этот мир юную душу от первородного греха? Кем мы станем, зависит от воспитания да от нас самих, если нам не хватит сил одолеть искусителя в нашей груди.
– Аминь! – ответил на это Хохвальд.
Мир не сумел стряхнуть с Ирис цветочную пыльцу, которая составляет всю ее прелесть. Она осталась все той же, какой была, когда мы с ней встретились, и потрясение, через которое пришлось пройти ее душе, сделало ее лишь глубже, а ее располагающая к себе жизнерадостность свидетельствует не о легкомыслии, но является отражением сердца, которому чужды эгоизм и высокомерие; чистой души, способной к самым глубоким чувствам, поскольку она озарена и согрета всем, что делает человека добрым и благородным.
Ирис исполняет обязанности княгини Хохвальд с грацией и достоинством, однако охотнее всего она проводит время на любимом Северном море, где ей довелось пережить столько тягот. Другие стали бы избегать этого места, но она любит это «Та́ласса! Та́ласса!» волн, любит весь замок, ставший колыбелью ее счастья, любит надежные и прекрасные комнаты в нем, морскую террасу, где любящие руки подхватили ее и спасли в самый тяжкий час жизни. И ей по душе порой танцующий на волнах красный свет; Ирис знает, знает, что он символизирует свет вечной жизни, который, как она надеется, озаряет и ту, спящую внизу, которая никогда больше не являлась ей в снах с того дня, когда она впервые плакала над ее могилой и принесла ей красные розы… Почему же Ирис никогда больше не видела ее во сне? Это загадка, которую пока никому разгадать не удалось, и мы тоже не будем и пытаться. Еще Ирис любит стоять на морской террасе рядом с супругом, когда солнце опускается в море, и на ум ей приходят «Песни Северного моря», особенно «Очищение»… Эти строки часто и громко, и тихо срываются с ее уст: