Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 80)

Зигрид злобно блеснула глазами. Она понимала: для того чтобы достичь цели, лучше промолчать, переломить себя, но темперамент взял верх над здравым смыслом, и ее прорвало.

– Без всяких колебаний, действительно? – спросила она язвительно. – Что ж, твоему герою, Ирис, вероятно, придется спуститься на одну ступеньку со своего пьедестала, если вдруг он припомнит, что обручиться с тобой он вернулся лишь через двадцать четыре часа после того, как мой отец поговорил с ним о тебе. Конечно, он всего лишь сутки колебался, позволяет ли его честь взять в жены дочь обезглавленной преступницы, или стоит отозвать свое предложение и оставить тебя с носом. Но Марселю хватило смелости, он пошел на этот риск – это я охотно признаю… И к тому же для мира ты всегда пряталась за нашим добрым именем! – Ненависть полыхнула из глаз Зигрид, когда она выкрикнула все это, – она не могла больше сдерживаться, не могла совладать со своей страстью.

Марсель Хохвальд крепче прижал к груди белокурую головку жены.

– Ты права, Зигрид, – произнес он абсолютно спокойно, – я действительно колебался двадцать четыре часа, прежде чем вернуться и принять Ирис как невесту из рук твоего отца. Это были трудные двадцать четыре часа. Но причина моих сомнений вовсе не та, которую ты мне приписываешь.

– Кого заботят причины, когда речь идет о делах? – воскликнула Зигрид в безумной ярости, так как ей приходилось смотреть на Ирис в его объятиях.

– Неужели сомнение посеяно в твоем сердце, любимая? – спросил Марсель, склоняясь к Ирис.

Она отрицательно помотала головой.

– Ах, – сказал он почти печально, – ты же еще не можешь этого знать. Всходы появятся только в тихие часы раздумий. Но я хочу уничтожить их в зародыше. Любимая! Достаточно ли ты сильна, чтобы совершить со мной один переход, который избавит тебя от сомнений раз и навсегда? Пора тебе проделать этот путь. Я надеялся, что нам – мне и тебе – удастся обойтись без этого, но что такое человеческая надежда перед мирским злом, перед завистью низких душ? Идем со мной, Ирис, – время пришло. Хочешь захватить эти розы? Возможно… нет, наверняка ты будешь рада, что взяла их с собой.

Молча, ощущая в тоне Марселя необычную торжественность, Ирис взяла стоящий на боковом столе букет великолепных роз «ля франс»[282] и еще крепче сжала руку Хохвальда.

– Ты тоже можешь пойти, Зигрид, – обернувшись, просто сказал он.

Но та, охваченная смутным страхом, колебалась.

– Куда мы идем? – спросила она с вызовом.

– Туда, где горит красный свет Хохвальда, – последовал ответ, и Зигрид, содрогнувшись, все же последовала за парой, словно притянутая магнитом.

И когда дверь в холле под турецким ковром снова закрылась за ними, та самая дверь, через которую Спини в штормовую ночь тайком пробрался в необитаемое, противостоящее стихии крыло замка на старых морских укреплениях Хохвальда, когда они спустились вниз по выщербленным ступеням узкой спиральной лестницы и вошли в похожую на коридор комнату с бойницами и остатками старых сторожевых постов, Ирис сказала тихо, как в церкви:

– Мне снилось это, Марсель! Как часто женщина в черном, с увядшими розами и с длинными светлыми волосами в руках, вела меня сюда, куда наяву моя нога до сих пор не ступала. Каждая вещь здесь, каждый уголок знаком мне по сновидениям…

– Вероятно, она нуждается в твоей молитве, – проговорил Хохвальд так же тихо. – Богу известно, что я так долго скрывал это только ради тебя.

Удивленная Ирис следовала за супругом, за ними отчасти с неохотой, отчасти с любопытством шагала Зигрид. Лишь скудный свет проникал в это пространство, которое раньше, вероятно, даже днем освещалось факелами – об этом свидетельствовали железные крепления для них на побеленных стенах. Однако в этот час – шестой пополудни – морской фасад замка был полностью залит солнечным светом, который сквозь скошенные бойницы широкими полосами падал на каменный пол, так что полумрак пустынной, похожей на подвал комнаты плыл в ореоле золотистого, сказочного свечения.

У стенного шкафа, где Ратайчак, к неудовольствию Спини, бесследно исчез в ту грозовую ночь, князь Хохвальд остановился.

– Чувствуешь ли ты в себе достаточно сил, Ирис?

– У тебя, с тобой – конечно, – последовал быстрый и радостный ответ, хотя что-то необъяснимо теснило ее грудь.

– Я задаю этот вопрос не просто так, Ирис. Ибо я веду тебя в усыпальницу.

Легкий холодок пробежал по ее членам, она еще крепче обхватила его руку и ответила с той незыблемой убежденностью, которая служит залогом счастья:

– Куда бы ты меня ни вел, это хорошо.

Зигрид скривила губы в улыбке, которая должна была показаться издевательской.

– Зачем и мне туда идти? – спросила она. – Какое мне дело до склепов Хохвальда? Я вообще никогда не испытывала знаменитой сладко-жуткой tendre[283] к могилам. И вообще мне кажется, что мое присутствие здесь излишне.

Хохвальд, который начал вынимать из стенного шкафа полки, обернулся.

– Возвращайся. Но не исключено, когда образ из Саиса[284] откроется перед тобой, быть может, ты научишься думать иначе об… об известных вещах. К тому же здесь ты получишь разгадку таинственного красного света Хохвальда, который настолько занимал тебя и твоего душевного друга Спини, что вы даже злоупотребили правами гостей. Как бы то ни было, здесь, на этом пороге, я требую от тебя спокойствия. Не можешь совладать с собой и придержать язык – отправляйся назад.

Зигрид вспыхнула и, подойдя на пару шагов, набрала в легкие воздуха и открыла рот.

– Тихо! – потребовал Хохвальд так серьезно и властно, что она сомкнула губы, не издав и звука.

Теперь он просто раздвинул створки, образующие заднюю стенку шкафа, – стала видна низкая железная дверца. Шкаф был древним, и казалось, его установили лишь для того, чтобы замаскировать вход в комнату, которая в давние военные времена, вероятно, служила сокровищницей.

Хохвальд твердо потянул Ирис за руку, она шагнула внутрь широкого шкафа, и муж открыл железную дверь. Таинственный красный свет мерцал в центре солнечного луча, проникшего внутрь через особенно широкое слуховое окно; через него в комнату поступал свет и теплый поток воздуха. Так называемая вечная лампа из серебра, со вставками рубинового стекла, свисала на цепях со сводчатого потолка над узким маленьким алтарем. Алтарь был увенчан старинным, чудесным образом Мадонны на золотом фоне: она мягко и снисходительно улыбалась, а Младенец раскинул маленькие ручки в стороны, словно хотел прижать к своему сердцу – сердцу Спасителя – весь мир. С одной стороны от алтаря стоял резной молельный стул, с другой – на специальной опоре висело священническое облачение, необходимое в католической церкви для служения панихиды, и в центре узкого, тесного пространства с каменными стенами и грубыми неровными плитами пола располагалось нечто, похожее на гроб, укрытый драгоценным черным бархатным покровом. На алтаре стояла ваза со свежими цветами.

– Марсель… – задержавшись в дверях, прошептала Ирис. – Марсель, куда ты привел меня? Кто покоится здесь? Кто украсил эту комнату, быть может, прямо сегодня, ведь здесь стоят свежие розы и…

– Идем, – ответил он и провел к изножью укрытого покрывалом предмета, и, подойдя ближе, она увидела, что там стоит черная шкатулка с чудесными светлыми волосами внутри, кружевным платком, увядшими розами, – и острое предчувствие охватило ее, так что ей пришлось вцепиться в руку Хохвальда, ведь у нее подкашивались колени. Хохвальд же откинул покрывало и открыл старый, большой свинцовый саркофаг на львиных ножках, во вкусе наших предков и их пышных усыпальниц. Крышка его не была привинчена, а только прикрыта, и ее легко было открыть, что Хохвальд и сделал. Крышка откинулась, обнажив содержимое, – второй, узкий, низкий, без всяких ножек гроб из покрашенных черным досок; гроб, который получают бедняки и те, о погребении которых приходится заботиться государству; гроб, при взгляде на который надменность отступает и глубокое смирение охватывает человеческое сердце. На плоской доске, послужившей крышкой этого гроба, был прикреплен пергамент.

– Прочти! – сказал Хохвальд Ирис, указывая на него.

Она склонилась и прочла надпись, сделанную рукой ее супруга:

Здесь покоится в Бозе, как мы можем надеяться, Мария, баронесса фон Равенсберг, урожденная графиня фон Эрленштайн, искупившая свою вину перед земным правосудием 2 октября 1869 года, на 25-м году ее жизни.

Объяли меня болезни смертные… Возвратись, душа моя, в покой твой, ибо Господь облагодетельствовал тебя.

– Моя мать! – сказала Ирис, прочитав. – Моя мать покоится здесь?

– Твоя мать, – повторил Хохвальд серьезно и мягко, подводя Ирис к молельному стулу, на коленную подушку которого она смогла опуститься. – И здесь, перед последним пристанищем твоей матери, перед этим бедным нищенским гробом, который скрывает останки той, что некогда блистала красотой и великолепием, ты должна услышать, почему она приняла смерть от руки палача, почему покоится здесь и почему, чтобы объявить о помолвке, я пришел лишь через двадцать четыре часа после того, как твой приемный отец открыл мне, что ты ее дитя.

Хохвальд замолчал, чтобы собраться с силами, и на несколько минут в этой странной усыпальнице, укрытой от людских глаз и молвы, воцарилась тишина, тогда как море продолжало петь для мертвой, лежащей в гробу бедной грешницы свою извечную песню: оно шуршало, бормотало, шептало, бушевало и ревело… Красный свет здесь символизировал вечную жизнь, а свежие цветы с их сладким ароматом торжествовали над духом разложения и смерти…