Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 79)

– Я не специалист в медицине и могу ошибаться, – очень серьезно ответил доктор Глаухау. – Давайте дождемся визита врача, до этого я предпочел бы не высказываться, так как, если я неправ, это ляжет на меня тяжким бременем. Хочу лишь заметить: не тот у вашей супруги характер, чтобы сломаться от душевного груза и пойти на такие поступки. И потом, она так любит вас и никогда в жизни в этом не усомнится. Итак, что бы ни оказало столь гибельное воздействие – не забывайте, дорогой друг, ее нельзя, когда она очнется, оставлять в сомнениях. И, мне кажется, лучше рискнуть потрясти ее до глубины души – это скорее удастся исправить, чем…

– Я бы предпочел, чтобы вы прямо сказали, что имеете в виду, без обиняков, – прервал его князь Хохвальд.

– Не забывайте, я ничего не знаю, не имею представления о причине и всего лишь мог наблюдать воздействие, – сказал профессор. – Рассуждаю, как слепой о цветах. Вы знаете причину, так что до прихода врача именно от вас зависит, будет ли воздействие нейтрализовано. Моя теория предполагает столь тяжкое обвинение, что без подтверждения психиатра я не решусь его высказать.

– Обвинение? – с недоумением переспросил Хохвальд.

– Не против нашего ангелочка, – ответил ученый, улыбнувшись в сторону ложа, на котором спокойно и мирно дремала Ирис.

Потом он кивнул князю и на цыпочках удалился…

В ранний послеобеденный час Ирис открыла глаза и осмотрелась вокруг – сознание полностью к ней вернулось.

– Марсель! – возликовала она, увидев рядом супруга. – Марсель, ты? Значит, это был не сон, что ты пришел и вырвал меня из рук смерти?

– Хвала Господу, то был не сон, – ответил он с любовью. – Я пришел вовремя, Ирис. Моя бедная малышка Ирис, как ты, должно быть, исстрадалась, раз с тобой такое произошло!

Ирис сжалась.

– Это был крестный путь, я прошла его, – сказала она тихо.

Марсель Хохвальд нежно провел ладонью по светлым волосам.

– Бедная моя, любимая! И все же… Не могу удержаться от одного тихого упрека… Как ты могла во мне усомниться?..

– Усомниться в тебе? Нет, никогда! – воскликнула Ирис живо, поднимаясь при этом.

– И все же, дорогая! Все же закралось в твое сердце сомнение во мне, в любви – в той любви, которой чужды сомнения, – возразил он со всей столь свойственной ему убедительной добротой. – Грубая, безжалостная рука из чувства мести… Отомстить хотели мне, а затронули тебя и сорвали покровы, которые любовь сплела вокруг твоего происхождения. Нет сомнений, что внезапное открытие должно было поразить тебя в самое сердце, потрясти до глубины души. Но тебе стоило знать меня лучше, чтобы не поверить в то, что это может принизить тебя в моих глазах, умалить мою любовь к тебе!

– Ни на миг я не поверила в это, – последовал быстрый, спокойный, уверенный ответ.

– Ирис! – Марсель Хохвальд взял обе ее руки в свои и посмотрел ей прямо в блестящие синие глаза. – Ты веришь мне, и все же… И все же ты взяла наше дитя, наше невинное дитя, в свои невинные руки, чтобы отправиться вместе с ним на смерть, чтобы уготовить мне эту неописуемую боль и обременить свою душу такой ужасной, неискупимой виной?

Он говорил резче, чем собирался, и ему пришлось отвернуться, чтобы совладать с собой ради нее. Когда он вновь обернулся к ней, то увидел, как взгляд ее сконцентрировался, как бы устремился внутрь себя и в ее чертах появилось напряжение – она словно прислушивалась к далеким-далеким голосам.

– Ирис! – окликнул он ее испуганно и положил руку ей на голову. Тогда напряжение на ее лице исчезло.

– Тебе многое придется простить мне, – всхлипнула она.

– Все прощено, уже прощено, когда я подхватил тебя с Зигфридом на руки, – сказал он очень серьезно.

Она взглянула на него своими прекрасными ясными глазами.

– Ты спас меня физически – спаси теперь мою душу, – попросила она. – Один голос звучит во мне, и он принуждает меня считать жизнь невыносимой, с тех пор как я узнала, что я дочь…

Она остановилась.

– Она покоится в мире, – сказал Хохвальд тихо.

– Когда ты со мной, все хорошо, тогда эти мысли во мне, мысли о… самоубийстве… слабеют. Марсель, Марсель, не оставляй меня! Ведь и мое «я» уверяет, что ты не выкинешь меня из своего сердца, а рядом что-то во мне шепчет и заставляет умереть и тем самым избавить тебя, освободить!

Хохвальд не вполне понял, о чем она говорит, – ему показалось, что непоследовательность в ее словах вызвана болезненным состоянием вследствие сильного душевного потрясения.

– Я тебя не оставлю, – ласково заверил он ее. – Мы ведь оба хотим побороть этого демона. Разве он еще не повержен, Ирис?

– Нет, – прошептала Ирис. – Просто твоя воля сильнее, чем его, он избегает твоего присутствия и ждет, пока ты оставишь меня одну, чтобы снова мною завладеть.

Князь покачал головой – сказанное Ирис показалось ему нездоровым.

– Ты все еще сомневаешься во мне? – спросил он с любовью.

– Нет, – заверила она. – Вовсе нет. Когда я вижу твою любовь ко мне, мне даже тяжело упрекать себя, что я позорное пятно на твоей родословной.

– О Ирис! Это было бы жестоким и нехристианским взглядом на вещи!

Она ответила ему благодарным взглядом.

– Откуда ты узнал? – спросила она потом. – Ты нашел письмо или Зигрид тебе рассказала?

– Письмо я нашел, Ирис, но в нем не было ничего нового для меня…

– Марсель… Так ты знал?.. – перебила она его, задохнувшись.

– Конечно, любимая, я узнал это еще до того, как ты стала моей невестой. Или ты думаешь, твой приемный отец, при его-то честности, мог скрыть от меня это?

– И несмотря на это, Марсель, ты женился на мне?

– Конечно, любимая! Я любил тебя, как люблю и сейчас, и буду любить даже за гробовой доской, – сказал он просто.

Ирис глубоко-глубоко вздохнула и раскрыла объятия.

– Это спасение! – воскликнула она среди хлынувших потоком слез.

Часом позже князь Хохвальд привел жену в свой прохладный кабинет, выходивший окнами на северо-запад и в жаркие солнечные дни служивший ему buen retiro. Ирис воспрянула духом и телом – любовь оказалась сильнее болезни духа, а тело охотно приняло то, что укрепляло его психически. Конечно, сказал себе Марсель Хохвальд, Ирис понадобится еще долгое время, чтобы полностью оправиться от душевного потрясения последних тридцати шести часов, но самые глубокие раны время уже исцелило.

Чтобы заняться делами и все же не оставлять Ирис в одиночестве, он привел ее в свой кабинет и удобно устроил в глубоком кресле, к которому придвинул низкую этажерку. Под голову ей он подложил прохладную кожаную подушку, на коричневом фоне которой чудесно обрисовывалась ее прелестная светлая головка.

Сидя за письменным столом, он просматривал письма, пришедшие за время его отсутствия. Дело, однако, шло медленно, так как он снова и снова подходил к Ирис, убирал волосы с ее белого лба, гладил или брал в свою руку ее изящные, безвольно лежащие на коленях ладони. И когда он вновь сделал это, то почувствовал в них легкую дрожь.

– Что с тобой, любимая? – озабоченно спросил он.

– Голос опять приближается, – шепнула она.

– Я же с тобой, – поддержал он ее – так говорят с больными или с маленькими детьми.

Она крепче схватилась за его руку:

– Так со мной ничего не случится.

В тот же миг в дверь, ведущую из библиотеки, тихо постучали, и в комнату вошла Зигрид.

– Я слышала, что Ирис встала, – проговорила она, подходя ближе. – Стало ей получше? Как ее мигрень?

Хохвальд с сомнением взглянул на невестку – она не знает, что произошло? Однако ее черты ничего не выдавали: несмотря на жару, они не были разгоряченными, а оставались холодными и алебастрово-белыми. Конечно, профессор и Ратайчак ничего не рассказали, а горничная могла поделиться с ней лишь предположениями.

– Ирис получше, но она нуждается в отдыхе и заботе, – сказал он, не приглашая ее.

– Хорошо, это мы можем обеспечить, – сказала Зигрид, задержавшись там, где она стояла. Ирис же слегка приподнялась из своего удобного положения.

– О, я хотела бы вставить словечко, – попросила она, умоляюще сжимая руку своего супруга. – Зигрид… Марсель знал, кем были мои родители, еще до того, как мы обручились. Твой отец сказал ему.

– Тихо, Ирис, тихо, – откликнулся Хохвальд. – Зигрид давным-давно об этом знает.

Тут Ирис вскочила и теперь стояла там – кровь бросилась ей в лицо, глаза горели.

– Зигрид! – крикнула она, дрожа от возмущения. – Зигрид, как это возможно, что… Ты знала и ничего мне не сказала? Позволила мне думать, что Марсель все еще считает меня твоей сестрой? Знала, что это не так, и позволила мне страдать оттого, что это открытие неминуемо поразит и ранит его?.. О!

И вне себя, избавившись от своей долготерпеливой сестринской снисходительности, Ирис бросилась на грудь своего супруга.

Зигрид посмотрела на нее с угрозой.

– Не припомню, чтобы ты об этом спрашивала, – обронила она, пожав плечами.

– Спрашивала! – повторила Ирис раздраженно. – Даже если бы ты презирала и ненавидела меня, во имя той любви, которой твои родители озарили мою юность, ты могла бы сказать мне это и без вопросов. Ты избавила бы меня от стольких мучений!..

– Не вижу разницы, – хрипло возразила Зигрид. – Положение дел от этого не меняется.

– А вот и нет! – воскликнула Ирис, еще теснее прижимаясь к мужу. – Как ты смеешь такое говорить? Это открытие, что я дочь той… той несчастной сестры твоего отца, далось бы мне вполовину не так тяжко, если бы ты сказала мне, что Марсель женился на мне, зная все это и без всяких колебаний!