Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 75)
Легкая улыбка, как бледная тень, невольно промелькнула на губах Ирис, но остро наблюдательный профессор ее все же приметил.
– Нет, без обмана, здесь и правда чувствуешь, как растут крылья, – продолжил он, – у меня уже почесываются лопатки, и это не какой-нибудь прозаический зуд, боже упаси: перья хотели бы пробуравить жакет, что не очень-то меня радует, ведь я еще даже не полностью оплатил портному новый костюм.
– Не полностью? – переспросила Ирис безучастно.
– Не полностью, он явился ровно в тот момент, когда я уезжал, – я имею в виду портного с костюмом, и тут я ему и говорю: «Будьте добры, дождитесь моего возвращения». Он ответил «да» и ушел, но открыткой я уже дал ему знать, что брюки коротковаты. Подобные недостатки здесь, в этом розовом пространстве, так сказать, испаряются. Вероятно, все это придумал мой дорогой князь Хохвальд?
– Да, – сказала Ирис прочувствованно. – Все, что радует здесь глаз, – знак его любви.
Голос ее дрогнул, и она поспешно отвернулась.
– Я не могу его винить, – убежденно сказал профессор. – Видите ли, любезнейшая княгиня, мой дорогой друг, ваш супруг, он, так сказать, только после Иванова дня[274] сделал то, чем я и вовсе пренебрег: посватался и женился. Он зрелый мужчина на пике жизни. Если уж такой человек делает предложение, значит, его чувство обладает такой прочностью и силой, которых напрасно было бы искать у юноши. И если столь зрелый мужчина обнаруживает то, что мой дорогой друг Хохвальд нашел в вас, – как же счастлив он превозносить это! Только вы не должны его беспокоить и выглядеть такой бледной.
– Ничего страшного. Я просто получила одно неприятное известие, – запинаясь, проговорила Ирис со слезами в голосе.
– С каждым это порой случается, для того плохие новости и существуют на свете, – ответил профессор неторопливо. – Кроме того, за версту видно: что-то произошло. Но не будет же это стоить вам жизни, дражайшее ваше сиятельство, и когда самый ваш любимый вернется, все снова наладится.
Ирис быстро подняла на него глаза.
– О, я тоже так думаю! – воскликнула она с надеждой, но сразу после снова погрузилась в апатию. – Но этому нельзя произойти, – прошептала она.
Слух профессора Глаухау при необходимости становился острым, как у лисицы. Его студенты неизменно утверждали, что он слышит, как мошка чихает.
– Мне ничего другого не остается, – продолжил он, не обращая внимание на услышанное, – как устроить вам так называемый нагоняй, ваше наисиятельнейшее сиятельство. Если человек, так сказать, испытал нервное потрясение, то, пожалуй, разумно ненадолго предаться горестным размышлениям. Если же у человека – как у вас – имеются муж и дитя, подобное херувимчику, хорошо бы дождаться, пока вернется супруг, и рассказать ему обо всем, а если уж дело настолько чувствительное, что человек выглядит белым, как творог с тмином на воскресном рынке, то лучше бы прилечь и как следует отдохнуть, вместо того чтобы часами болтать с графиней-сестрицей!
Ирис насторожилась – именно этого доктор Глаухау и добивался.
– Часами? – вяло улыбнулась она. – Зигрид и десяти минут не пробыла сегодня в моей комнате.
– Ну да, в разговорах о том о сем время пролетает незаметно.
Ирис покачала головой.
– Вы ошибаетесь, дорогой профессор. Зигрид случайно ко мне заглянула, я задала ей один вопрос, на который она мне очень даже коротко ответила и потом сразу ушла, так мне кажется.
– Как вам
– В приятной – конечно, – мечтательно проговорила Ирис.
– Да, она опять была все такой же несносной? – спросил профессор с участием. – Послушайте, дорогушенька ваше сиятельство, это и впрямь неприятное свойство вашей сестрицы графини! Хм! Хм! Люди, которые тут проходили мимо вашей двери, говорят, она снова порядочно бранилась!
– Зигрид? – удивилась Ирис. – Я должна была бы это заметить!
Профессор и молодая женщина несколько секунд смотрели друг другу в глаза, однако если взгляд первого за стеклами очков ничуть не потерял остроты (скорее наоборот), то глаза Ирис, обычно ясные и радостные, вскоре словно опять заволокла пелена: обычно обращенные навстречу миру, вперед, теперь, казалось, они смотрели внутрь; внимательный наблюдатель при этом не мог не заметить некоторую принужденность, появившуюся в чертах Ирис, как будто она против собственной воли, под давлением прислушивалась к чьим-то словам.
– Кто-то говорит с вами, дорогая княгиня? – спросил профессор некоторое время спустя.
Ирис кивнула.
– Да, да, – шепнула она с застывшим, страшно сосредоточенным взглядом. – Я знаю этот голос, но не помню, кому он принадлежит. Я думаю, думаю, ломаю голову – и не могу вспомнить имя…
– Да-да, именно так, – подтвердил доктор Глаухау, как будто такие душевные состояния – совершенно обычное дело. И тем же тоном продолжил: – И что же говорит этот голос?
Снова боль исказила прекрасные черты Ирис.
– Мне нельзя об этом говорить, – простонала она, теряя голос.
Профессор поднялся и сжал обе ее тонкие прозрачные ручки в свои загорелых, короткопалых и толстых кулаках.
– Ваше сиятельство, у меня есть к вам одна действительно большая и нескромная просьба, – произнес он, склонив голову набок, как бульдог-попрошайка.
– Да? – спросила Ирис и попыталась улыбнуться.
– Видите ли, дражайшее ваше сиятельство, – у меня тоже череп гудит от жары, а мне не особенно нравится бегать, ленив я для этого, но, если бы вы оказали мне честь и мы вдвоем немножко прокатились бы, это пошло бы нам обоим на пользу… Проветрим чердачки, так сказать. Ну, как вам такое предложение?
– Да, ах да, с удовольствием! – обрадовалась Ирис, вскочила и глубоко вздохнула. – Прекрасная идея, мне наверняка станет получше и удастся прогнать эти ужасные мысли, которые ходят и ходят по кругу. Сейчас же велю запрягать…
– Я уже взял на себя смелость отдать распоряжение, – улыбнулся профессор Глаухау. – Так что же, в лес, подышим озоном и кислородом, правда ведь?
Ирис кивнула и без лишних слов взяла профессора под руку, и так, бок о бок, они спустились в холл, где у вешалки она надела на голову легкую шляпу и натянула на руки пару толстых кожаных перчаток. Ратайчак, давно ожидавший сигнала, велел подавать легкий двухместный экипаж, запряженный мышасто-серыми, и, когда Ирис уже заняла свое место на высоком сиденье и взяла в руки поводья, а профессор не без труда взбирался с другой стороны, в дверях появилась Зигрид.
– Ты собралась уехать? – коротко спросила она.
Ирис кивнула, одновременно успокаивая лошадей, которые в нетерпении перебирали ногами.
– Какая глупость, ты же плохо себя чувствуешь! – вскричала Зигрид яростно. – Будь благоразумна, Ирис, ступай обратно в свою комнату!
– И куда поедем? – сказал побагровевший профессор, наконец своими короткими конечностями одолевший подъем на высокое сиденье. – Сердце, печень и легкие жаждут лесного озона. Не правда ли, ваше сиятельство?
Но Ирис не ответила, а Зигрид подошла вплотную к экипажу.
– Спускайся, Ирис, – приказала она, глядя прямо на сестру, у которой в лице не осталось ни кровинки. – Ты больна, тебе нельзя выходить из дома. Ты останешься там лежать, и я прослежу, чтобы никто тебя не беспокоил! Идем!
– Да, – чужим голосом ответила Ирис и выпустила из рук поводья.
Однако их с быстротой молнии подхватил профессор и присвистнул – совсем неспортивно, но очень вразумительно для лошадей, которые тут же пришли в движение, и легкая повозка понеслась по гравийной дорожке парка в сторону леса.
Ирис сделала движение, будто хочет спрыгнуть на полном ходу, но профессор Глаухау сунул ей в руки поводья.
– Давайте-ка снова править лошадьми, – буркнул он сухо. – Что бы ни происходило, всегда пустите лошадок рысцой, и это будет чрезвычайно хорошо! По правде говоря, вы побелели как скатерть. Послушайте, мне кажется, эта драгоценная сестрица-графиня оказывает на вас очень нездоровое влияние…
Ирис начала дышать глубже, а раззадорившиеся лошади, не чувствуя узды, бежали все быстрее. Однако стремительное движение привело Ирис в себя – легкий румянец появился у нее на щеках, твердой рукой она взялась за поводья и заставила мышасто-серых умерить шаг.
– Как здесь хорошо, – произнесла она, глубоко дыша, когда они въехали под сень деревьев.
– Ладно, я тоже так думаю, – поддакнул профессор, снимая шляпу. – А теперь давайте выложим карты на стол, дорогушенька ваше сиятельство, – сказал он ободряюще. – Что произошло? В чем дело?
Но Ирис лишь покачала головой.
– Оставьте это, – попросила она мило. – Я знаю, вы хотите как лучше, но я… Я ничего не могу сказать. Это просто плохая новость, которую я получила, и…
– И еще контесса Зигрид помогла, подбросила в адский огонь дровишек, – сухо добавил профессор.
Ирис ошеломленно взглянула на него.
– Да нет же… Что только у вас с Зигрид? – спросила она. – Я говорила уже, что она пробыла у меня едва ли десять минут, что мы только кратко… Мне трудно сказать, насколько кратко, затронули тему, которая меня занимает.
– А как быть с тем голосом, который вы слышите? – бросил он кратко и резко.
– С голосом? При чем тут Зигрид? – пробормотала Ирис апатично.
– Ну, я просто подумал – может, это голос графини Зигрид, – с нажимом сказал профессор.