Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 76)
Ошеломленная Ирис подняла глаза, а потом покачала головой.
– О нет, – возразила она механически. – Зигрид не смогла бы произнести такие ужасные вещи…
Профессор промолчал, и дальше они ехали молча.
Но на перекрестке, когда Ирис собралась продолжить путь по прямой, он воскликнул:
– Налево, ваше сиятельство, налево!
– Но мы же тогда окажемся у железнодорожной станции?
– Именно так – мне надо кое-то уточнить на почте…
– О, тогда конечно!
И Ирис направила лошадей по левой дорожке.
Перед зданием железнодорожной станции, где располагались также почта и телеграф, профессор слез с коляски и немедленно исчез внутри – однако почтовое отделение он оставил без внимания и поспешил в телеграфное бюро, где расположился за столом, взял бланк депеши и после краткого размышления написал:
Отправив телеграмму, профессор вернулся к экипажу и вместе с прелестной хозяйкой они отправились обратно в Хохвальд. По пути он болтал о том о сем, однако, казалось, ничто не могло особенно заинтересовать Ирис. По мере приближения к замку она становилась все более безучастной, а ее ответы – все более бессвязными. Когда они подъехали к порталу, Ратайчак тут же ударил в тамтам – третий раз, как сообщила мадам Кризопрас, возившая в коляске перед дворцом маленького Зигфрида.
Ирис не стала переодеваться к столу, она лишь слегка пригладила светлые волосы первенца, который, хотя уже и устал, шумно возликовал на своем непонятном языке. Однако даже в простом, надетом еще утром темно-синем платье из кретона[275] она выглядела куда прекраснее Зигрид, которая явилась к столу в изысканном белом одеянии, с полумесяцем из рубинов в высокой пышной прическе – камни сверкали кроваво-красным демоническим блеском, отчего Ирис слегка поежилась.
Она оставалась тихой, апатичной и едва ли сказала за столом десять слов под острым наблюдением со стороны Зигрид, которая почти не спускала с нее глаз, несмотря на то что было очевидно, как Ирис неуютно, так страдает она под этим взглядом. Мадам Кризопрас, естественно, ничего не заметила: она предписала Ирис против ее «мигрени», как она это называла, в беспристрастном порядке гомеопатические аконит, пульсатиллу и белладонну, а также аллопатические, такие как антипирин, летофенин, антинервин, фенацетин и так далее, не забывая сокрушаться по поводу жары. Профессор ел и пил за троих, рассказывая при этом всевозможные были и небылицы, шел от турецкого султана к ночному сторожу[276] и, казалось, как гость полностью был поглощен одной задачей – воздать должное хозяевам дома великолепным аппетитом и занимательной беседой. И тем не менее он видел беспокойство, терзавшее Ирис, замечал душевную муку в ее чертах, видел и холодный, мерцающий взгляд Зигрид, горящие красным рубины в ее волосах, блеск которых, казалось, заворожил Ирис, и непрестанно твердил себе: «Слава богу, что я дал телеграмму. Уже завтра утром он должен быть здесь. Только бы пережить эту ночь!»
Да, эта ночь! Наступающая тьма невыразимо страшила Ирис, так страшила, что она распорядилась перенести к себе в спальню кроватку сына и заперлась вместе со своим уснувшим сокровищем, когда больше не нашлось повода оставаться у мадам Кризопрас, мучительно подавлявшей зевоту. Ирис тщательно исследовала каждый уголок, со страхом, что вот-вот перед ней выскочит голова Зигрид, и облегченно вздохнула, убедившись, что она одна и надежно защищена от любого вторжения, одна – со спящим ребенком, который посапывает так спокойно, так мирно…
Со стоном Ирис опустилась рядом с маленькой кроваткой, и теперь для несчастной началась ночь, жестокие душевные муки которой не в силах описать ни одно перо.
Молодая женщина боролась и боролась со звучащим внутри нее голосом, который приказывал ей считать жизнь невыносимой и несовместимой с ее долгом по отношению к супругу, боролась с чужой волей, более сильной, чем ее собственная, все долгие и томительные ночные часы и с такой отвагой, которой никто не мог бы угадать за ее нежной внешностью, но все же проиграла…
«Только он, он один мог бы спасти меня, – всхлипывала она в подушку, – только он мог бы избавить меня от этого ужасного наваждения, только он одолел бы этот убийственный голос во мне… А его со мной нет!»
И во всех этих душевных муках Ирис казалось, будто ледяной ужас прокрался в ее сердце, будто там, за дверью, пара горящих глаз следит за ней сквозь замочную скважину, и иногда ей слышался доносящийся снаружи шорох одежды…
А когда начало светать, страх поднялся в несчастной, сердце ее забилось дико, порывисто, и тогда она восстала против этой чужой воли – это были последние бессильные конвульсии обреченной на смерть. Страшная, невыносимая пустота окружила ее… О, если бы с ней заговорило хоть одно живое существо, хоть одно! Сейчас она обрадовалась бы даже частому раньше сновидению с казненной матерью, держащей в руке длинные, пепельного оттенка светлые волосы, с немым ртом и говорящими глазами, но и ее дух, так часто оказывавшийся рядом, тоже покинул Ирис, покинул, как и сам Бог, к которому она взывала и хотела молиться, но не находила слов с тех пор, как голос велел ей умереть.
Предрассветные сумерки сменил опаловый рассвет, первые голоса – единичные преждевременные трели птиц – возвестили росисто-свежее начало дня, вдалеке прокукарекал петух, и с пронзительными криками из леса в сторону моря устремилась стая снежно-белых чаек. Из нее выбилась одна птица, неугомонно, беспокойно покружилась у самой земли над зеленью газонов перед замком и снова с пронзительным криком взмыла вверх, к окну, за которым стояла Ирис, в мгновение ока опустилась на карниз, уставилась на молодую женщину круглыми странными глазами, вновь расправила белые крылья и полетела дальше – к морю…
Тогда Ирис отвернулась и кивнула в сторону двери, к которой ее как будто тянуло какими-то чарами.
– Да, – сказала она громко, но изменившимся голосом, мечтательно, словно лунатичка. – Да, сейчас самое время. Оставь, я хочу сделать это сегодня. Прямо сейчас. Оставь. Оставь меня в покое в этот час… Довольно!
И неверными шажками, как слепая, широко открыв усталые глаза, она подошла к кроватке сына и взяла на руки малыша, укутанного в кружевное одеяльце с шелковой подбивкой, не разбудив. С ребенком на руках Ирис шагнула к этой ужасной двери, отперла ее и вышла в коридор. Она была уже по ту сторону земных впечатлений, иначе заметила бы, как серая фигура метнулась в ближайшую оконную нишу и укрылась за занавеской…
Ирис же ничего больше не видела. Она шла все дальше, спустилась по лестнице и открыла дверь на морскую террасу; выходя, не заметила свежего резкого утреннего ветра, который дул с моря навстречу ей и под которым содрогнулся спящий ребенок. Она не чувствовала, как обжигающее крепкое дуновение отбросило с ее лба спутанные волосы, не видела, как пурпурный отблеск на воде возвестил скорый восход солнца, она больше не слышала крики чаек, кружащихся над легкими волнами, не слышала шороха колес на гравийных дорожках со стороны сада…
– Во время прилива над водой шесть ступеней, еще четыре ниже… – бормотала она с безумным взглядом, открывая железную решетку, которая отделяла террасу от спуска к воде. – Одна, две, три… четыре… пять…
Ирис содрогнулась, ибо ее легкие домашние туфли уже промокли – должно быть, сегодня вода поднялась выше.
– Шесть, – теперь она стояла по щиколотку в воде. – Еще четыре ступени и еще один шаг – в смерть и вечность…
Она крепче прижала к себе ребенка.
– Одна. Две. – Легко колеблющиеся волны доходили теперь уже почти до ее колен, легкое белое платье, которое она надела вчера вечером, полностью намокло и отяжелело. Ирис содрогнулась до самой глубины души – расширившимися глазами она с отчаянием смотрела на бесконечную поверхность воды, на любимое Северное море, которое вот-вот станет ее могилой, мерцающее и дрожащее под первыми лучами божественного света, на солнце, которое победоносно всходило на востоке, великолепное сияющее солнце, которого ей больше никогда не увидеть.
– Почему же, почему мы должны умереть, Зигфрид? – всхлипнула она и изменившимся голосом произнесла: – Три!
Однако еще до того, как ее нога нащупала предпоследнюю ступень, отделяющую ее время от вечности, две сильные руки обхватили ее и ребенка и подняли ввысь…
Ослепительный свет залил все вокруг: солнце взошло и заиграло миллиардами отражений на поверхности воды, пение и грохот донеслись до ушей Ирис, почти шторм, сквозь этот шум она смогла расслышать свое имя, произнесенное таким любимым, любимым голосом, потом как будто заплакал ребенок, а потом все погрузилось для нее в глубокую, глубокую ночь, так что ей пришлось закрыть больные глаза…
Очнувшись, Ирис обнаружила, что лежит на садовом диване в зале перед морской террасой, Марсель Хохвальд крепко обнимает ее, перед ней стоит профессор Глаухау в желто-зеленом полосатом купальном костюме и, словно опытная няня, держит на руках маленького Зигфрида, а Ратайчак, у которого все лицо залито слезами, пытается влить ей в рот крепкую пряную жидкость.
– Еще одна ступень – последняя! – закричала Ирис. – Марсель, я же должна умереть?