Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 77)

– Нет, моя милая, – успокоил ее Хохвальд, едва совладав с голосом. – Боже мой, опоздай я всего на секунду, не проснись вы, Глаухау, вовремя!

– Да-да, – пробормотал тот странно прерывающимся голосом, укачивая ребенка.

– А я-то все проспал! Я-то не проснулся! – причитал Ратайчак.

Невероятным усилием воли князь Хохвальд взял себя в руки.

– Она жива, – проговорил он просто, – давайте поднимемся наверх, прежде чем кто-то что-то заметит. К чему нам переполох? Ратайчак, помоги… Профессор, вы несите ребенка. Идем!

Без шума, быстро и целеустремленно странная процессия вернулась тем же путем, который Ирис проделала едва ли двадцать минут назад. В замке все спали – только Ратайчак услышал, как подъехал съемный автомобиль. Профессору же не спалось, и он решил искупаться, уверенный, что на морской террасе никого не встретит, и потому был чрезвычайно удивлен, обнаружив дверь открытой. А потом он увидел Ирис, которая начала спускаться по ступеням, и одновременно услышал, как открывают дверь князю Хохвальду. И профессора порой теряют голову… Вот так и вышло, что вместо того, чтобы остановить Ирис, профессор кинулся сперва навстречу князю и потащил его на террасу – потому они едва не опоздали.

«Никогда этого не забуду», – думал ученый потрясенно, шагая с ребенком на руках вслед за Хохвальдом, который, поддерживаемый Ратайчаком, нес свою жену. Прежде всего они уложили Ирис в ее насквозь промокшем до колен платье на кушетку, и Хохвальд попытался отправиться за сухой одеждой, но Ирис обхватила его за шею руками и закричала, именем Господа умоляя не покидать ее.

– Когда ты со мной, голоса нет, – всхлипывала она, и хотя Хохвальд не очень понял, о чем она говорит, тем не менее охотно исполнил ее просьбу.

Так что Ратайчаку пришлось разбудить горничную (к слову, много времени это не заняло), чтобы освободить Ирис от мокрой одежды и отвести ее в постель, Марсель тут же занял место рядом, взяв руку Ирис в свою. Некоторое время бедняжка горячечно металась, а затем уснула в полном изнеможении, и только тогда князь рискнул тихонько отойти от ее ложа, чтобы поговорить с профессором. Тот в соседней комнате все еще укачивал дитя и при нарастающем свете дня все больше осознавал стесняющую его недостаточность костюма, однако, несмотря на это, пренебрегая всеми приличиями, свой пост не покидал. Впрочем, стоило Хохвальду выпустить руку Ирис, как она тут же запаниковала и хотела встать с кровати, так что князю пришлось приложить большие усилия, чтобы ее от этого отговорить.

– Останься со мной, останься со мной, – молила она. – Если ты меня не удержишь, мне придется умереть…

– Нет же, Ирис, любимая, нет – разве ты не знаешь, что необходима мне для счастья? Оставь наконец эту ужасную мысль…

– Держи меня за руку, – стонала она. – Твоя воля сильнее, чем та, другая, которая заставляет меня умереть. И если ты не останешься со мной, меня ждет холодная, ужасная, безжалостная смерть!

«Великий Боже, что же здесь произошло?» – думал Хохвальд потрясенно: он начал подозревать в своей жене душевную болезнь.

Однако он выполнил ее просьбу: опустился на краешек кровати и крепко держал обе ее руки в своих ладонях, и она снова в изнеможении заснула.

Горничная между тем привела нянечку, и вместе с ней они перенесли колыбель обратно в детскую, и Зигфрид как ни в чем не бывало продолжил сопеть дальше, словно и не был на волосок от гибели в морской пучине. Вчера Ирис не впустила горничную, даже чтобы переодеться, потому та сейчас закрыла жалюзи в спальне и немного прибралась в ней, достав при этом из кармана синего кретонового платья Ирис носовой платок, миниатюрную связку ключей и письмо, выложила все на ночной столик и тихо удалилась, в то время как Марсель оберегал сон жены и пытался осмыслить ошеломляющие впечатления за последние полчаса. Тут его взгляд упал на письмо, которое горничная оставила на ночном столике, и он тихонько высвободил правую руку, взял сложенную в несколько раз бумагу и с трудом, в зеленоватом полумраке, прочитал это предательское письмо, письмо Урии, опознанное Зигрид как послание Спини.

Так вот в чем дело!

Хохвальд не мог поступить иначе – он должен был обнять спящую и покрыть горячими поцелуями ее губы, лоб и щеки, при этом у него текли слезы, они падали на милое лицо, и он ничуть их не стыдился, не мог им противиться, и под этими слезами на прекрасное лицо спящей снизошел мир, а напряжение постепенно исчезло…

Но наряду со слезами глубочайшего, потрясшего его сопереживания, в сердце Марселя Хохвальда поднялся и священный, пламенный гнев на существо, грубой рукой сорвавшее покровы с безгрешного бытия юной женщины, которую вплоть до сего часа любовь оберегала от горького плода познания. Кто сделал это так жестоко, так бесчувственно? То мелодраматическое обвинение против него самого… Оно распадалось в прах перед другими, он едва думал о нем, но рука, готовая смахнуть цветочную пыльцу с безупречных, блистающих крыльев этой души… Разве заслуживал такой человек чего-нибудь, кроме адского огня? И его сердце содрогнулось от низости, которую он счел причиной почти необъяснимого состояния Ирис, ибо что еще могло толкнуть ее – чистую, этически и религиозно безупречную – на ужасное, греховное деяние самоуничтожения и захватить с собой в это путешествие ребенка, ее собственную плоть и кровь, частичку и ее, и его, ведь с христианской точки зрения это обрекало душу на вечное проклятие!

Пока Хохвальд с болью и гневом размышлял об озарении, которое письмо пролило на поступок Ирис, дверь тихо открылась и там нарисовалась фигура профессора, теперь полностью одетого, – он с огромной осторожностью нес маленький, плотно уставленный поднос с завтраком и, ничего не сказав, опустился с ним на низкую скамеечку перед Хохвальдом.

– Спит дорогой наш прекрасный ангелок? – прошептал он, задержав дыхание. – Не хотелось бы тогда ее потревожить, мой дорогой князь! Но я принес вам кое-что перекусить. Давайте – вы же всю ночь ехали, думаю, и со сном у вас не задалось после получения моей депеши. А потом этот ужас… Я до сих пор еще не вполне пришел в себя. Вот, выпейте чашечку горячего кофе, вам станет получше. Славный Ратайчак не знал, как его вам доставить, и я взял это на себя. Человек же должен питаться, если хочет укрепить себя и остаться на высоте, так что налетайте, дражайший Хохвальд! Если бы это не прозвучало как дурная шутка, я сказал бы: располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Ибо на вашем месте я тоже ни на миг не покинул бы дражайшую супругу. Ни на минуту!

Пока профессор шептал, Хохвальд, по-прежнему оставив правую ладонь в руках Ирис, левой поспешно придвинул к себе завтрак, с благодарностью приняв заботы профессора.

– Отчего же? – спросил он в ответ на последнее замечание Глаухау.

– Я имел в виду лишь сказанное. Уже вчера мне казалось, что она в высшей степени утратила душевное равновесие, – ответил маленький ученый.

– Мне известна причина, профессор, – прошептал Хохвальд в ответ. – Анонимное письмо, к сожалению, открыло моей жене правду, которую доселе, чтобы не ранить душу Ирис, заботливо от нее скрывали. Какая низость!

– Так я и думал! – воскликнул профессор громче, чем хотел. – И кто же бесценный автор?

Князь Хохвальд лишь пожал плечами.

– Думаю, что Спини, – сказал он, поколебавшись.

Профессор некоторое время посидел в размышлениях.

– Дорогой князь, не хотели бы мы на всякий случай проконсультироваться с доктором? – робко предложил он. – Я имею в виду, не из-за небольшого погружения в воду, но вдруг тут имеет место мозговая лихорадка от возбуждения…

Хохвальд испугался – об этом он не подумал.

– Благодарю вас, профессор. Разумеется, следует тотчас послать за врачом. Не отдадите ли за меня нужные распоряжения Ратайчаку?

– Как раз сейчас запрягают, – гордо ответил профессор. – И, если вы не против, я тоже поеду, все равно я пока слишком взволнован, чтобы работать… Нет!.. И потом, я попутно могу сразу сообщить санитарному советнику[277] о том, что наблюдал, – вы не против?

– Ничуть не против! – произнес Хохвальд с благодарностью. – Поезжайте, дорогой верный друг!

И доктор Глаухау тихо удалился. Но потом появился вновь и кашлянул.

– Имею, так сказать, постскриптум, – прошептал он. – Это, так сказать, только мое мнение. Было бы хорошо… Впредь не оставляйте наедине с вашей супругой графиню. Названная юная дама имеет поистине инфернальный, так сказать, темперамент. Такой темперамент на деле может многомерно усилить страх перед браком. Прощаюсь на время. И если этот милый ангел проснется, передайте ей наилучшие мои пожелания!

И с этим доктор Глаухау исчез, заставив князя призадуматься и насторожиться. Зигрид, снова Зигрид! Выходит, Саша была права, когда впрямую заявила, что Зигрид своими настроениями просто издевается над сестрой?

– Что ж, положим этому конец, основательно и энергично, – пообещал он себе. – Теперь Ирис все знает, и вмешательство с моей стороны не до такой степени заденет ее родственные чувства!..

Ирис продолжала спать, неподвижно, дыша едва слышно, но Хохвальду казалось, что это состояние – результат лишь глубочайшего душевного истощения, скорее потеря сознания, нежели сон. В этот раз, когда он высвободил свою руку, она не вскрикнула, но все же на ее бледном лице появилось выражение глубочайшей муки и горькой боли, сменившееся таким беспредельным ужасом, что больше он этот опыт повторять не решился. Когда он клал руку ей на лоб, она как будто расслаблялась и на губах появлялась тень ее обычной милой улыбки.