Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 74)

Или она сама все это выдумала?

Запутавшись, Ирис закрыла глаза, и вот тут это произошло снова. Она поспешила к окну, подняла жалюзи, открыла створки и позволила устремиться в комнату жаркому летнему воздуху – с ним ворвалась и волна цветочных ароматов, но все напрасно: эта мысль снова пришла и, как ни старалась Ирис прогнать ее, думая о другом, возникала снова, и снова, и снова.

Охваченная безумным страхом, она поспешила в комнату сына и склонилась над сопящим прелестным малышом, впитывая его легкое дыхание, словно это ангельское дуновение призвано было ее спасти… но напрасно, и здесь в ее ушах пело и звучало: «Жизнь стала для тебя невозможной – ты должна умереть, чтобы избавить его от этого позора, которого он не может, не должен терпеть!»

Невыносимый ужас охватил Ирис – смертная мгла сгустилась, и она почувствовала ее холодное дыхание и безвольно ощутила ее неминуемое приближение, и в то же время ее сердце билось: «Жить! Жить! Я же не хочу умирать!»

Часы протекали в борьбе этих двух сил. Ее юное, здоровое, чистое сердце ни капли не сомневалось в чувствах мужа (ведь Ирис знала его так же хорошо, как саму себя) и лишь до смерти печалилось тем страданием, которое ей волей-неволей придется ему причинить, оно боролось с ее же рассудком – тот под каким-то необъяснимым нажимом требовал отчаяния и самоуничтожения, против чего восставала вся жизнерадостная натура молодой женщины. И все же она понимала, что проигрывает.

И сердце звучало все тише и слабее под напором неотступной мысли: «Ты должна умереть, тебе нельзя больше жить».

Неудивительно, что она впервые забыла свои обязанности хозяйки дома и, вновь отправив проснувшегося малыша гулять на свежем воздухе, вернулась в свою комнату и в мрачной задумчивости пропустила время чаепития! Мадам Кризопрас заняла ее место у чайной машины и оделила ароматным напитком Зигрид и профессора.

– Уж не заболела ли Ирис? – заметила слегка озабоченная мадам Ольга. – За ланчем она была сама не своя.

Зигрид пожала плечами, но не произнесла ни слова.

– Кстати, ты же заходила к ней днем – тебе не показалось, что она страдает? – спросила мадам Кризопрас бесхитростно.

– Я?.. Заходила днем? – как будто удивленно повторила Зигрид.

– Разве нет? – спросила старшая дама. – Да я и не знаю… Я просто спросила у Ратайчака, у себя ли все еще княгиня, и он сказал, что ему, мол, неизвестно и что графиня больше часа провела в будуаре у ее сиятельства…

– Этот Ратайчак сует свой нос в дела, которые никак его не касаются, я так считаю. Да это же чистый шпионаж! – раздраженно воскликнула Зигрид.

– О, оставь! – парировала мадам Кризопрас. – Ратайчак служит у моего брата больше двадцати лет и считает своим долгом знать, что происходит в доме, чтобы при необходимости всегда оказаться в нужном месте. Такого слугу сегодня днем с огнем не сыщешь, дражайший профессор! Зигрид, меня только удивляет, что ты спустя пару часов совершенно забыла о таком длительном визите к сестре, – добавила она простодушно.

Зигрид снова пожала плечами.

– Ну да, совершенно вылетело из головы, – подтвердила она. – Боже мой, это и не удивительно, в такую-то жару. И особенно когда так и не было сказано ничего интересного.

– Хм! – отреагировала вполне убежденно мадам Кризопрас, подавляя зевок.

Зигрид, на щеках которой рдели красные пятна и чье дыхание оставалось неровным, несмотря на заученно-вялый тон сказанного, взяла пирожное из серебряной чаши на чайном столе и подняла глаза.

– Боже мой, господин профессор, почему же вы не спускаете с меня глаз? – воскликнула она нервно и со злобой.

Доктор Глаухау тоже потянулся за пирожным.

– Ну, во-первых, допустим, это просто приятно, – сказал он, мило улыбаясь. – Во-вторых, вам же известна поговорка: и кошке не возбраняется смотреть на короля?

Зигрид презрительно скривила губы и бросила еще более презрительный взгляд на маленького профессора, который, наклонив голову, продолжал ласково на нее смотреть.

– Почему вы носите эти очки с круглыми линзами? – бесцеремонно спросила она. – Выпуклые круглые линзы? Это же выглядит как лягушачьи глаза!

– Однажды один студент на черной доске очень умело изобразил мой портрет и, обратным ходом по отношению к дарвиновской теории, в различных стадиях вывел из меня лягушку – дамы, это было замечательно нарисовано! Тем самым он доставил огромное удовольствие мне и другим тоже, и все же бедолага получил три дня карцера.

Славный профессор, казалось, был поглощен легкой болтовней, но при этом его решительно мучили угрызения совести из-за того, что он недостаточно позаботился об Ирис. Он доел свое пирожное и покинул дам, чтобы наверстать упущенное.

«Могу поспорить, у этой прекрасной белокурой бестии, Зигрид, рыльце в пушку, – размышлял он по пути. – Зачем она отпиралась, что была у сестры? Почему обзывала бедного Ратайчака шпионом? Зачем прикидывалась, что совершенно забыла о своем визите? Отчего вообще она так ненавидит дражайшее и милейшее ее сиятельство?»

– Ее сиятельство наверху, мой бесценный Ратайчак? – громко спросил он, так как встретил камердинера на лестнице.

– Так точно, господин профессор, – отрапортовал тот.

Профессору бросилось в глаза несколько озадаченное выражение его лица.

– Ну и что там? Ее сиятельство уж не больна ли? – спросил он серьезно.

– Не знаю, господин профессор, – ответил Ратайчак неуверенно. – Ее сиятельство очень бледная, к чаю, который я давеча отнес ей наверх, не притронулась. Обычно же от ее сиятельства только и слышишь «спасибо», да к этому «дорогой Ратайчак», и все с такой дружеской улыбкой. За малейшую услугу, честное слово, господин профессор!

– Могу представить, это вполне в ее духе, – кивнул он. – Ну и…

– Ее сиятельство совсем не обратила внимания, что я принес чай, не услышала, как я спросил указаний. И… господин профессор ведь не доктор!

– Не доктор. А в чем дело?

– Ну, у ее сиятельства такое лицо, будто у нее где-то что-то болит…

– Дорогой Ратайчак, я, к сожалению, не доктор, людей не лечу, – серьезно и с сердечным расположением ответил Глаухау, – но для порядка хотел бы на нее взглянуть.

Он кивнул и хотел идти дальше, но Ратайчак открыл рот, как будто хотел сказать что-то еще, и все же в нерешительности промолчал.

– Еще что-то, мой дорогой? – спросил профессор, от которого ничто не могло ускользнуть. – Может, вы хотели сказать, что ее сиятельство была не вполне здорова уже во время второго завтрака? Я тоже это заметил, – добавил он ободряюще.

– Так точно, господин профессор, и, наверное, потом ее сиятельству удалось бы немного успокоиться, но графиня Зигрид так долго пробыла у ее сиятельства… Я подумывал даже войти и спросить о какой-то поездке или что-нибудь в этом роде, потому что графиня Зигрид говорила очень громко и жестко, таким приказным тоном. Я не подслушивал, господин профессор… Тут все равно ничего не услышишь, из этих комнат, устланных коврами.

– Ну и? Вы вошли, дражайший мой Ратайчак?

Камердинер прочистил горло.

– Не посмел, – признался он. – Есть в графине Зигрид что-то такое… Она так надменно держится по отношению к нам, и это меня всегда так принижает, господин профессор, так как наши господа оба так дружелюбны и всегда относятся к нам по-людски, а не как к какой-то дубине…

– Так-так! Хм-хм! Ну и…

– И пока я так с собою судил да рядил, тут контесса Зигрид вышла, а я стоял шагах в десяти от двери, прямо перед ней, навытяжку, как на параде, рядом с напольными часами, но контесса меня, должно быть, вовсе и не заметила, так как даже не вздрогнула, когда проходила мимо, – белая как мел, и рот… словно ей хочется смеяться, но это был просто оскал, и глаза – такие горящие, такие жадные глаза. Она, верно, очень злилась на ее сиятельство!

– Так-так! Хм! Хм! – снова сказал профессор. – Что же, как я говорил, мне надо самому взглянуть. А вам ведь не составит труда тем временем запрячь тех мышасто-серых, так ведь? Надеюсь, ее сиятельство отправится со мной немного прокатиться!

Ратайчак с видимым облегчением поклонился, и профессор тут же постучал в дверь будуара Ирис.

Никакого ответа. Профессор постучал снова, а затем просто вошел. Ирис сидела в одном из глубоких кресел, рядом с ней был сервирован оставшийся нетронутым чайный стол, глаза устремлены в пустоту, черты болезненно искажены напряжением, как будто она изо всех сил прислушивается к чему-то, к какому-то голосу.

– С вашего разрешения, ваше сиятельство, – произнес профессор радостно и без необходимости громко захлопнул за собой дверь, благодаря чему и достиг желаемого – Ирис вышла из оцепенения.

– О… Я что-то должна?.. – спросила она, с трудом собираясь с мыслями.

– Да что там, думаю, да, – ответил доктор Глаухау. – Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Вот что я имею в виду в данном случае: если ее сиятельство не приходит потчевать нас чаем, тогда пойду я что-нибудь ей доставлю. Позволите?

– О да…

Ирис с усилием поднялась и начала бесцельно суетиться у стола с чаем.

– То есть… Если ваше дражайшее сиятельство не вполне хорошо себя чувствует… – запротестовал было доктор Глаухау, и так как не получил ответа, то без лишних слов уселся напротив Ирис, изучая ее бледное лицо сквозь круглые линзы очков. – Ну, – сказал он после паузы, осмотревшись, – если бы мне когда-то пришлось изобразить так называемый сказочный дворец, то я описал бы этот прелестный покой. Розовый и серебро – можно ли выдумать что-то более нежное? И я посреди всего этого! Определенно, и я становлюсь все краше, уже и сам ощущаю себя розово-красным!