Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 73)
А потом перед ее глазами все начало расплываться в тумане… Туман волновался и тянулся по розовой комнате, лицо Зигрид расплылось и превратилось в ничто, и только ее глаза, светлые, холодные, сверкающие глаза мерцали в пустоте, и этот ее взгляд проникал в Ирис, и она должна была, должна была в эти глаза смотреть, пусть это и стоило бы ей жизни…
Ее охватил смертельный страх: она хотела идти, но ноги приросли к месту, она хотела дотянуться до кнопки электрического звонка, но руки тяжело повисли вдоль тела, у нее не получалось их поднять, она хотела закричать, но не могла сделать вдох. В ушах у нее шумело, мысли кружились вокруг нее хороводом все быстрее и исчезали, исчезали в необозримой дали… Теперь туман затянул и эти ужасные глаза там, в пустоте, – и с глухим стуком Ирис упала на пол рядом с софой.
Мигом Зигрид оказалась рядом и подтащила Ирис так, что голова ее теперь лежала на краю софы. Потом она сделала для верности еще несколько пассов руками над лицом Ирис.
– Ты спишь? – спросила она.
– Сплю, – раздался спокойный ответ.
Зигрид взяла белый марокеновый футляр и вложила Ирис в руку.
– Что ты видишь?
– Я вижу женщину, которая держит в руке свои волосы, – сказала Ирис без колебаний. – Она умоляюще протягивает руки ко мне… Она ужасно взволнована и грозит тебе кулаком. О, и там… там стоит… Я его не знаю – там стоит мужчина. Он прижал левую руку к своему виску и смотрит на меня – моими собственными глазами. Нет же, я знаю его! Его портрет в том белом футляре…
Зигрид забрала футляр из руки Ирис.
– Я больше ничего не вижу, – выдохнула Ирис сонно.
– Больше и не надо, – пробормотала Зигрид. – Мне нужно было только узнать, достаточно ли подействовал гипноз. Ирис, слушай меня.
– Я слушаю.
Зигрид опустилась на колени рядом с безвольно лежащим телом и протянула правую руку к ее плечу, легко его коснувшись, и все же Ирис сжалась, как от боли.
– Ирис, – начала Зигрид, которая прекрасно заметила этот знак, – ты забудешь все сказанное сегодня в этой комнате, все, за исключением того, что я подтвердила тебе правдивость письма. Ты меня поняла?
– Да, – сказала Ирис.
– Я тебе это приказываю!
– Да.
– Ты послушаешься?
– Да.
– Дальше. Я приказываю тебе, чтобы после этого открытия жизнь стала для тебя невыносимой. Тебе нельзя продолжать жить и оставаться позорным пятном в судьбе супруга. Понимаешь меня?
Голова Ирис заметалась на краю софы туда-сюда, ее дыхание стало тяжелым, она почти хрипела.
– Сжалься… Я не могу, я так счастлива, – пробормотала она.
Зигрид сильнее сжала рукой плечо спящей, так что та вскрикнула от боли.
– Ты будешь делать, что я тебе прикажу. Будешь?
– Нет… нет!
Ирис предприняла слабую бесполезную попытку сопротивления. Теперь Зигрид положила и левую свою руку на правое плечо Ирис и настолько сконцентрировала свою энергию во взгляде, что сама едва выдерживала это психическое напряжение…
– Ты будешь делать, что я велю!
– Да, – вырвалось у Ирис, как предсмертный стон.
– Впредь ты будешь… – начала Зигрид снова, но ее собственные силы были на исходе. Холодный пот заливал лоб, судорога свела ее члены, пена показалась на губах – она потеряла сознание и опрокинулась на спину.
Придя в себя, она приподнялась и с недоумением настороженно огляделась, ей понадобилось некоторое время, чтобы осознать, где она.
– Марсель! – вскрикнула она и подняла руку ко лбу, будто защищаясь от удара.
Но все оставалось неизменным, и она с ужасом обвела комнату взглядом… Нет, это лишь портрет Марселя, это он испугал ее. Да, она в будуаре Ирис. А Ирис? Лежит у софы, голова на краю, бледная, как белая лилия… Она умерла?
Зигрид в ужасе вскочила – в ужасе, несмотря на то что сама приказала ей не жить больше! Нет, Ирис была жива, в тишине отчетливо слышалось слабое дыхание, она лишь по чужой воле погрузилась в глубокий-глубокий искусственный сон.
Взгляд Зигрид остановился на маленьких настольных часах, стоявших на письменном столе, – она испугалась, что уже наступил вечер, но на самом деле не прошло еще и часа с того момента, как она вошла в комнату Ирис. Тем лучше.
С сомнением посмотрела она на спящую – следует ли довести эксперимент до конца? С опаской она огляделась еще раз. Нет, не под взглядом этих нарисованных глаз… Она боялась глаз Хохвальда, боялась, что тот откроет рот и заговорит с ней… Что скажет он? Убийственные слова.
«Разбужу ее», – думала она, косясь в сторону портрета и опускаясь на колени перед Ирис и снова возлагая руку на ее плечо.
Но Ирис…
Ирис нельзя жить. Ирис – это позорное пятно на ее и его именах! Что же ей делать с Ирис? Она не хотела становиться убийцей! Ни за что. Как она могла бы так осквернить свои руки! Так поступила мать Ирис, и чем дело кончилось?.. Но если внушить Ирис мысль о самоубийстве, кто сможет доказать, что это сделала она, что она убила? Ирис не должна знать, что эта мысль возникла не у нее, – верно, вот решение и найдено, осталось лишь осуществить его.
– Ирис, ты слышишь меня? – спросила Зигрид.
– Да.
– Я приказываю тебе забыть, что это я велела тебе считать твою жизнь отныне несовместимой со счастьем и честью твоего мужа. Забудешь?
– Забуду, – вздохнула Ирис, и выглядела она при этом как полуувядший цветок.
Но Зигрид давно перешла грань, на которой еще возможно отступить, где есть сострадание и человеческое сердце еще способно к живому движению.
– Проснись! – приказала она и слегка подула на Ирис.
Но это произошло не сразу, ей пришлось повторить, прежде чем Ирис открыла глаза и начала приходить в себя. Тогда Зигрид встала и тихонько выскользнула из ее комнаты, вернулась в свою и там уснула среди безумной круговерти мыслей, в центре которой она с триумфом стояла рука об руку с князем Хохвальдом.
«Он полюбит меня!» – рефреном звучало в ее мысленных экстатических песнях, и ей не приходило на ум, что ее душа уже запятнана кровью Ирис, ибо что еще требовалось? Вследствие ее
А Ирис?
Когда она очнулась, то все еще лежала на том же месте и лишь постепенно оказалась в состоянии собраться с мыслями. Что же произошло с того момента, как она вошла в комнату? У нее была Зигрид, она дала ей прочесть анонимное письмо, и Зигрид сказала, что все написанное правда, а потом… Потом Зигрид ушла. Точно! Она ушла. Больше ничего Ирис припомнить не могла: обсуждали они еще что-то? И что? Ничего. Да и что еще могло быть важно по сравнению с ужасным пониманием: все, что настрочил исподтишка тот трусливый писака, – правда.
Правда! Она, избалованная счастливица, счастливая жена благороднейшего мужчины, еще более счастливая мать прелестного ребенка, она – дочь преступницы, жизнь которой оборвалась под топором палача.
Такая ужасная, такая отвратительная, такая фантастическая идея, в нее почти невозможно поверить. И все же это правда?
Неловко – все тело у нее болело – Ирис поднялась, и первый же ее взгляд упал на письмо. Она подняла его и засунула в карман платья, со стоном вновь, еще раз открыла белый футляр и внимательно рассмотрела оба портрета. Значит, прекрасный женский образ в венке из белых роз в волосах – ее мать… Ах, когда этот портрет создавался, она еще простодушно украшала себя белыми розами, и ничто еще не запятнало ее чистую душу. Что сделало ее преступницей? Безумие? В сердце Ирис поднялось бесконечное сочувствие к этой бедной потерянной душе, и это сочувствие, слезы ребенка, горячие и быстро капавшие на защитное стекло над портретом, оттеснили тот оцепеняющий ужас, который неизменно охватывал ее при взгляде на этот образ… Возможно, ангел подхватил эти слезы и отнес к Божьему престолу, чтобы смыть ими присохшую к рукам несчастной кровь, кровь, которая здесь, на земле, нашла свое искупление, – но искупила ли она свою вину на небесах?
Но слезы не принесли Ирис облечения, ее сердце теперь разрывалось от новой мысли: как это перенесет Марсель? Хотя на этот вопрос она ответила себе сама: он, конечно, ничего не позволит ей заметить и ей не придется поплатиться за то, что он ощутит, совершив это открытие, поняв все произошедшее. Скрыть произошедшее от него даже не приходило ей в голову – это было бы несправедливо. Но что будет твориться в его душе, как ранит его ужасная мысль, что она, его жена, мать его сына и наследника, – дочь женщины, осужденной по закону, закончившей жизнь на эшафоте, имя которой опозорено, втоптано в грязь злыми, злыми лживыми языками, пером жадных до сенсаций газетных репортеров!
О, какая мука думать об этом!
И ему, Марселю, придется до конца жизни тащить на себе эти вериги, при случае и на его сына станут показывать пальцем и шептать: «Его мать – дочь той самой Марии Равенсберг… Ну, вы знаете!»
И его мир тоже заклеймит каиновым знаком.
А если бы ее больше не было, не исчезло бы это пятно из его жизни, из жизни Марселя?
«Да, – прозвучало в ней громко, – тебе нельзя больше жить, если ты его любишь. Ты должна освободить его от этого позорного пятна, ты должна смыть это бесчестье с его имени и из его жизни».
Ирис испугалась собственных мыслей, которые были так чужды ее натуре и так мало согласовались с характером ее супруга. У нее возникло глухое ощущение, что эти мысли исходят не от нее самой, – словно кто-то говорил это рядом с ней, близко к ее уху, говорил голосом, который казался ей знакомым…