Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 72)

P. S. Ваш супруг, мадам, не может бросить в вас камень. В глубинах его замка кроется свидетельство его преступления, освещенное красным светом. Спросите его, и он побледнеет…

Зигрид легко могла бы пересказать все содержание письма с первой строчки, ибо прилежнейшим образом выводимые немецкие буквы и стилистические обороты, выдававшие руку иностранца, точно указали ей на отправителя. Кроме того, она знала манеру Спини писать на немецком: сложности, которые он испытывал, чтобы ясно высказываться на этом языке, не позволили ему эту манеру замаскировать полностью, так что для Зигрид след дьявола проступал в каждом тщательно выверенном слове. Но она, конечно, не стала об этом говорить. Она не рассказала Спини о том, что Хохвальд все знал о происхождении Ирис, но помнила, что тот извлек из безобидных рассказов старого священника. И если бы она еще сомневалась в происхождении письма, мелодраматическая концовка все равно выдавала кавалера. «Спросите его, и он побледнеет». Это было как из «Измученного рыцаря-разбойника»[272].

– Ну? – со страхом спросила Ирис после паузы.

Но глаза Зигрид все еще были прикованы к постскриптуму, который открыл ей то, что у другой еще могло вызвать сомнения.

– Ты будешь спрашивать Марселя про красный свет? – поинтересовалась она вместо ответа.

– О Зигрид! – воскликнула Ирис с упреком. – Я бы постыдилась! Повторить перед ним такую жалкую ложь!

– Но если сомнения закрались…

– Сомнения в Марселе? Ты не знаешь, что говоришь, Зигрид! Из-за этого постскриптума мне следовало бы немедленно уничтожить это письмо… Если бы только не другое, не то, что касается меня…

Она испуганно остановилась и взглянула на Зигрид, которая смотрела прямо перед собой.

– Зигрид, правда то, что этот жалкий, презренный нарушитель спокойствия и доносчик… написал обо мне?

– Да! – сказала Зигрид громко, твердо и не глядя на Ирис.

Та со стоном снова откинулась на своем кресле.

– С какого времени ты знаешь? От кого узнала ты, когда мне ничего не известно? – вскричала она с тоской.

– Что тебе за дело? Я носила в себе это достаточно долго и тяжело, – последовал холодный, небрежный ответ, от которого Ирис вздрогнула.

– Это жестоко с твоей стороны, Зигрид, – сказала она с упреком, – вдвойне жестоко, так как наши… твои родители никогда не показывали, как тяжело им это дается, и не давали мне ничего, кроме любви.

– К сожалению… Это была любовь, отнятая у меня.

Возмущенная Ирис поднялась.

– Как ты можешь бросать им, в могиле, упрек за тот венец, который, возможно, даровал им сам Господь? – воскликнула она дрожащим голосом.

Зигрид вздрогнула, но плотно сжала губы и промолчала. Ирис тем временем совладала с собой и произнесла, как всегда, мягко:

– Я не буду спорить с тобой об этом, ибо для меня полученное от твоих родителей так свято, так неизбывно скрыто в моем сердце, что мне больно в такой банальной манере рассуждать об этом. То, что они для меня сделали, столь значительно и великодушно, что должно сиять пред Божьим ликом подобно солнцу; вижу это только сейчас, когда грубая и бесчувственная рука сорвала с моих глаз повязку. Но раз уж это произошло, я хотела бы узнать больше. Кем были мои родители, Зигрид?

Та ответила не сразу. Слова Ирис задели в ее сердце какую-то глухо прозвучавшую струну, но Зигрид почувствовала лишь вибрацию, не звук, ибо большее не могло проникнуть сквозь окружившую ее броню ненависти и зависти. И к тому же она размышляла, сказать Ирис правду или лучше пусть считает, что ее рождение запятнано позором.

И, раздумывая, в качестве ответа она лишь пожала плечами.

Потрясенная Ирис отвернулась и подошла к окну, Зигрид же тем временем опомнилась.

– У моего отца была сестра, – бросила она через плечо.

Ирис повернулась к ней.

– Она и была твоей матерью. Ее приговорили к смерти, и умерла она на эшафоте, потому что убила своего супруга, – добавила Зигрид жестко, безучастно и с презрительной горечью добавила: – И вот дитя убийцы, это кукушкино яйцо мои родители забрали и принесли в свой дом, ко мне, к своему собственному ребенку, – как сестру! До конца жизни я им этого не забуду, не прощу эту несправедливость!

Но Ирис больше не слышала ее слов – в ней продолжало звучать только объяснение. Она подошла к письменному столу и достала из выдвижного ящика тот самый белый марокеновый футляр, который отдал ей однажды граф Эрленштайн, и пока она молча рассматривала оба портрета в нем, тяжелые, горячие капли катились из ее глаз – предвестники потока слез, который должен был бы хлынуть и облегчить ее страдания, если… если Зигрид имела бы терпение. Но она встала из кресла и на пару шагов приблизилась к тому месту, где застыла Ирис.

– Ну? – потребовала она реакции, раздраженная молчанием последней.

Ирис не поднимала глаз – она боялась потерять самообладание и обнажить перед Зигрид свою боль.

– Не могла бы ты оставить меня одну? – тихо попросила Ирис. – Мне надо все это осознать, прийти в себя и понять, как нести этот груз.

– А потом? – жестко поинтересовалась Зигрид. – Потом я снова могу явиться, чтобы ты расспросила меня о деталях, так? Не утруждай себя, так как деталей я не знаю и не хочу знать. Но возможно… Тогда этот случай с Равенсбергом определенно был одним из сause célèbre[273] – возможно, Марсель сможет тебе рассказать об этом побольше!

– Марсель… – как смертельный вскрик сорвалось это имя с губ Ирис.

– Да, Марсель! Он наверняка еще об этом помнит, – безжалостно продолжала Зигрид. – Как же он будет ошеломлен, узнав, что его жена – дочь наводящей ужас преступницы!

Смертельно побледнев, Ирис схватилась за спинку стула, чтобы не упасть, слезы в ее глазах иссякли, быстро и с отчаянием посмотрела она на Зигрид, а потом перевела взгляд на портрет Хохвальда над камином.

– Марсель! – повторила она тихо, словно угасая, неописуемо горько, потом прижала обе руки к сердцу, и бесконечное страдание проступило на ее прекрасном лице.

– Да, Марсель! – воскликнула Зигрид громко и пронзительно, ее ноздри раздувались. – Что будет с ним, как переживет он такое пятно на своем гербе! И поверит ли он, сможет ли поверить, что ты не обманула его относительно своей персоны намеренно? – Зигрид сама удивилась, как легко вся эта ложь слетела с ее губ, прозвучав вполне убедительно даже для нее самой. – И ужас, который охватит его от твоего присутствия рядом, если только он тебя не покинет. Но он должен расстаться с тобой, иначе ему придется всю жизнь носить на себе это позорное пятно. Достаточно и того, что его ребенок отмечен каиновым знаком, и потому нельзя будет упускать его из виду. О, ты должна радоваться, если он просто отошлет тебя. Сильно радоваться! И потом – кто знает! – не вздумаешь ли ты однажды последовать примеру своей преступной матери?

Зигрид говорила все быстрее и быстрее – ее глаза горели, руки дрожали, она теряла контроль над собой с каждым словом, и взгляд ее впивался в искаженное болью бледное лицо напротив. Лишь тихий стон боли сорвался с губ Ирис.

– Зигрид, почему ты мучаешь меня? – спросила она так кротко, что другую это могло бы привести в чувство.

Но именно справедливый, к небесам вопиющий упрек в этих простых и смиренных словах лишил Зигрид остатков здравого смысла. Как тигрица набросилась она на Ирис и, схватив за плечи, начала дико трясти ее.

– Почему я мучаю тебя? – кричала она, скрежеща зубами, с очевидно безумными глазами. – Да потому, что мне нравится мучить тебя – это удовольствие для меня, ты камень на моем пути, ты позорное пятно нашего, его дома! Почему я мучаю тебя? Почему ненавижу тебя так, как никогда и не думала, что смогу кого-то возненавидеть? Потому что ты украла половину любви моей матери, ровно половину, ибо она была чрезвычайно справедлива! Потому что ты похитила три четверти любви моего отца, ибо он любил тебя, хотя это и противоестественно. И я ненавижу тебя до смерти, ибо я снова и снова оказываюсь Марфой, а ты – Марией, которая избрана для лучшей доли, и потому, что ты у меня украла всю любовь мужчины, которого я, я полюбила с первого взгляда!

И с этим она оттолкнула Ирис от себя, так что та пошатнулась и, несомненно, упала бы, если б не схватилась за мебель.

Одну, две, три минуты в розовом будуаре царила мертвая тишина, такая тишина, что тиканье маленьких часов в стиле рококо, стоявших на письменном столе, звучало подобно ударам молота. Затем Ирис вытянула руку и указала на дверь.

– Уходи! – сказала она мягко, но решительно, что мигом привело Зигрид в чувство.

– Ирис… – хрипло начала она, с прерывающимся дыханием и пересохшими вмиг губами, но Ирис повторила свое движение.

– Уходи! – произнесла она еще раз и с некоторым усилием добавила: – Будет лучше, если мы увидимся не раньше, чем Марсель решит, что именно я должна тебе ответить. Я сама… Мне не хотелось бы быть несправедливой, но в данный момент я вполне способна на это. Уходи!

Зигрид испугалась до глубины души.

– Ты ничего не скажешь Марселю! – вскричала она.

– Скажу. Уходи! Не заставляй меня повторять еще раз, – ответила Ирис, холодная, бледная, тихо, изо всех сил стараясь говорить спокойно.

Зигрид стояла как вкопанная.

– Решим дело иначе, – произнесла она, глядя перед собой, с ужасающим спокойствием.

И при этом она остановила на Ирис взгляд, и казалось, из глаз ее сыпались искры, и последняя, слишком глубоко раненная собственным страданием и вспышкой безумия Зигрид, слишком гордая, чтобы повторять сказанное еще раз, выдержала этот взгляд и еще раз молча указала на дверь…