Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 71)
В тот же миг Зигрид услышала голос Ирис, которая отдавала распоряжения няне, куда той пойти гулять с малышом. Зигрид быстро осмотрелась и в следующее мгновение скрылась за четырехчастной японской ширмой, стоявшей точно напротив того места, где за круглым большим столом, который предназначался для завтрака, обычно сидела хозяйка дома. Между шарнирами двух крыльев ширмы оказалась прекрасная точка обзора, в чем Зигрид тотчас удостоверилась. Но что, если Ирис заметит ее за ширмой, что тогда? Тогда, быстро решила она, надо опуститься в стоящее рядом кресло-качалку и прикинуться спящей…
На дальнейшие рассуждения времени не осталось, ибо дверь уже распахнулась и появилась Ирис, в одно мгновение обежавшая комнату взглядом. Потом она опустилась на стул в привычном месте, сделала огонек под серебряным чайником чуть сильнее, налила в чашку заварку, долила ее кипятком, придвинула поближе к себе фарфоровую ажурную вазочку с печеньем, быстро выбрала одно – и только затем увидела письма.
«Она начнет понимать, это мне на пользу», – думала Зигрид, жадными глазами наблюдая сквозь узкую щель за действиями Ирис.
Последняя, конечно, прежде распечатала письмо супруга, и во время чтения счастливая улыбка играла у нее на губах, заставляя сердце подсматривающей сжиматься от безумной ревности, от приступов способной на все ужасной зависти. А когда Зигрид увидела, как Ирис, перед тем как сложить письмо, нежно его поцеловала и прижала к своей мягкой щеке, и целый счастливый мир светился в ее ясных и невинных глазах, Зигрид едва не потеряла контроль над собой… Но она подавила вопль ярости и осталась неподвижной, лишь выдохнула, так что Ирис, не будь ее мысли слишком заняты содержанием письма, которое она прижимала к себе с прояснившимся лицом, могла бы и услышать:
– Жалкая, вот что решит твою судьбу!
Склонившись над другим письмом, Ирис качнула головой, словно в недоумении, кому бы пришло в голову ей писать, потом без особого интереса вскрыла конверт и начала читать… Остановилась, перевернула лист, снова покачала головой, начала читать вновь и читала, не отрываясь, до конца, а затем (Зигрид показалось, что целую вечность) сидела неподвижно, подпирая голову рукой, словно дремала.
Наконец, она поднялась, и Зигрид с радостью увидела, что Ирис будто вышла из ада: исчез любой намек на улыбку, прекрасное лицо побледнело, и даже губы у нее побелели, а взгляд, блуждавший по комнате, стал взглядом затравленного зверя. Вокруг прелестного рта залегли складки боли и муки, которые могли бы тронуть даже камень…
Дрожащими пальцами Ирис сложила второе письмо и медленно, будто ей пришлось тянуть за собой непомерный груз, покинула комнату, оставив на столе едва тронутый завтрак.
Тут из-за ширмы выскочила Зигрид – щеки ее еще сильнее пылали горячечным румянцем, глаза зловеще горели, и с губ ее сорвался изо всех сил подавляемый тихий хриплый вопль.
– Он сделал это для меня! – кричала она в свой носовой платок, она должна была кричать, должна, иначе это убило бы ее. – Он сделал это для меня – она ранена, смертельно ранена! Я видела это. Теперь она не сможет так радостно смеяться – никогда больше! Никогда! Никогда! Никогда!
Казалось, Зигрид содрогается в конвульсиях – она пошатнулась и упала на колени, на ее губах выступила пена, она захрипела, будто находилась при смерти. И все же вновь поднялась, тяжело дыша, и на подгибающихся ногах, с вытянутыми, как у слепой, руками сделала несколько шагов к открытой в сад двери, пошатываясь, выбралась на яркий солнечный свет, а затем скрылась за тисовым кустарником справа.
Когда же спустя пару часов она вернулась в замок, то держалась уверенно и прямо, как всегда: с ее лица сошла горячечная краснота, и только губы были сжаты плотнее, чем обычно…
– Где княгиня? – спросила она камердинера, которого встретила в дверях столовой.
– Ее сиятельство пожелала отдохнуть после плохой ночи и после завтрака ушла в свой будуар, – таков был полный почтения ответ Ратайчака.
Зигрид кивнула и пошла дальше.
«Не упустила ли я время? – думала она. – Глупая, позволила этой
За ланчем четверо жителей Хохвальда сошлись вместе – Ирис была так бледна и грустна, что мадам Кризопрас и профессор всерьез уговаривали ее как следует отдохнуть. Опять во время трапезы доставили телеграмму от Марселя, которую Ирис молча протянула золовке. Текст гласил:
«Наконец прибыли. Винкель после представления сегодня ночью уехал. Мы, прибыв в “Гранд-отель”, задержали отъезд Фуксии. Борис одержал победу. Я выступал парламентером. В любом случае завтра к вечеру буду. Приветствую. Марсель».
– Борис! J’en suis stupéfaite![269] – пробормотала мадам Кризопрас, возвращая телеграмму Ирис и беспомощно на нее глядя, на что та в других обстоятельствах непременно ответила бы улыбкой. Сегодня же, казалось, ее рот разучился улыбаться и солнце в ее глазах погасло.
Маленький профессор, поднявшись из-за стола, безостановочно щелкал суставами своих коротких толстых пальцев – ужасная привычка, говоря откровенно, но Ирис, перед которой он задержался, едва ли это заметила.
– Повторим наш маленький променадец и сегодня? – спросил он.
– Лучше попозже, – механически ответила она.
И сотрапезники разбрелись по своим делам.
Было жарко, полуденный зной плыл над морем, замком и садом, и если бы пестрый круг насекомых не звенел в горячем воздухе, то внутри и снаружи стояла бы мертвая тишина, так как даже малыш Зигфрид уснул – душистые кружевные завесы вокруг кроватки оберегали его покой от жужжащих мух.
А по замку, словно погрузившемуся в колдовской сон, легким ровным шагом скользила серая фигура – Зигрид Эрленштайн. На нее томная атмосфера полуденного времени, казалось, совсем не оказала воздействия: в глазах горел странный огонь, щеки были бледными, и, когда она встала перед дверями в будуар Ирис, по ее телу как будто даже пробежал озноб.
Она постучалась и, не дожидаясь разрешения, вошла в комнату, самое интимное убежище Ирис, ее buen retiro[270], где любовь собрала все, что может предложить богатство и тонкий вкус, дабы создать в четырех стенах маленькую волшебную страну. Здесь властвовали розовый и серебро: на стенах в резных посеребренных рамах панелей красовался розовый атлас с серебряным узором в богатейшем рокайльном вкусе, он служил портьерами у дверей и занавесями на окнах поверх роскошных кружевных штор, тем же ценным материалом была обтянута мебель всех сортов – от изящнейшего пульта для письма до шкафа с раритетами, от легкого плетеного стула до этажерки, от подставки для книг до шифоньера, – украшенная к тому же богатой посеребренной резьбой и покрытая розовым лаком; и все это, казалось, было призвано хранить сокровища всякого рода: наполненные розами чаши, рамки для фотографий – и кто знает, что еще… Короче говоря, это было пространство, которое безупречно подчеркивало изысканную, светлую красоту Ирис.
Зигрид вошла в будуар неохотно, хотя здесь над камином доминировал превосходный портрет князя и она могла впиться голодными глазами в черты того, кто завладел ее сердцем. Однако каждая мелочь здесь говорила и о его «идолопоклоннической» любви к Ирис, как Зигрид называла это чувство в горечи своего сердца, терзаемого изнутри отвратительной, желтой, подлой завистью, делавшей ее безумной в ненависти к бедному ласковому существу, которое она девятнадцать лет называла своей сестрой.
Ирис сидела, откинув голову, в глубоком кресле, крепко прижимая к себе какую-то бумагу. Когда вошла Зигрид, она устало подняла голову.
– Это ты? Я как раз собиралась к тебе… – кротко проговорила она.
Глаза Зигрид торжествующе блеснули.
– Да? – спросила она и затаила дыхание.
Ирис некоторое время молчала – рот ее дрогнул, как от боли, глаза сухо блестели, но в любой миг, казалось, могли наполниться слезами, а взгляд был словно обращен в себя. Однако, когда Зигрид скользнула по комнате и опустилась в кресло поодаль, повернутое спиной к окну, через полузакрытые жалюзи которого пробивался лишь розоватый полусвет, Ирис сделала над собой усилие и тихо заговорила:
– Я сегодня получила одно письмо – анонимное. Марсель говорит… и наш отец тоже так считал, что анонимные письма – это трусость и не стоит обращать на них внимание. Правда, это ведь трусость – нападать исподтишка, ранить кого-то. Вот и меня сегодня ранили, и не знаю, как быть, если правда то, что эта трусливая рука мне написала. Возможно, ты, Зигрид, знаешь, правда ли это.
– Ты пугаешь меня, Ирис. О чем ты? – лицемерно проговорила Зигрид, сердце ее дико колотилось. Внутри она ликовала: «Я на пороге рая!»
– Я… я не могу об этом говорить, – сказала Ирис с мукой. – Прочти письмо.
– Это? – И Зигрид потянулась за листом бумаги у Ирис в пальцах.
– О нет! – воскликнула та, отдергивая руку. – Не это… Это пара строк от Марселя, их оставлю при себе – это мое утешение. У нас же не было долгой помолвки, переписки – это вообще единственное письмо, которое я от него получила…
И она вытащила из кармана своего платья другое письмо – то самое «письмо Урии»[271] – и протянула его Зигрид, которая его развернула и начала жадно читать: