Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 69)
– Позволительно ли и мне присоединиться к дамам? – галантно спросил профессор.
– Да, ах да! Пожалуйста, идемте! Как мило с вашей стороны! – воскликнула Ирис почти горячечно возбужденно и с облегчением, будто с ее сердца скатился стокилограммовый груз.
Без лишних слов она принесла шляпу саксонца, со смехом нахлобучила ее на сверкающий лысый череп и взяла профессора под руку.
– Что ж, идем! – скомандовала она.
Но Зигрид не пошевелилась. Сжав губы, с угрожающим огнем в глазах, она стояла на месте и смотрела на Ирис.
– Ну, не идешь? – спросила последняя, немного поколебавшись.
– Нет… Я вспомнила, что должна написать письмо, – ответила Зигрид, явно желая поглубже ранить профессора.
И хотя маленькому ученому очень хотелось ответить столь же грубо, он стал пурпурно-красным – куда ярче, чем обычно, – и отступил было на шажок, но Ирис легонько сжала его руку и бросила на него испуганный взгляд, что в зачатке подавило поднимающийся в нем гнев. Профессор очень хладнокровно, левой рукой, снял перед Зигрид шляпу.
– Желаю хорошо провести время! – сказал он, вновь обретя прекрасное расположение духа, и гордо отправился с Ирис прочь. – Послушайте, эта юная дама, ваша сестра-графиня, кажется, способна и дьявола оседлать, – продолжил он беседу скорее благодушно, нежели чопорно, шагая рядом с Ирис. – Если она когда-либо обручится, прошу вас, будьте так любезны и дайте мне знать об этом, ибо, признаюсь откровенно, мне будет чрезвычайно любопытно узнать, что за ужасно удалой Петруччо совладает с этим котенком.
– Она, должно быть, больна, – Ирис попыталась мягко оправдать Зигрид. – Она так возбудима… Ее нервы…
– Не сочтите меня грубым, милейшее ваше сиятельство, – возразил ее спутник. – Нервы! Ну да… Или она действительно больна, что ж, тогда обливания, много холодной воды и так далее… Или, если это не что иное, как настроение, тогда я пожелаю ей жениха вроде Вильгельма Завоевателя, ибо он все же добился ответа на свое повторное предложение от прекрасной, но чопорной Матильды Фландрской.
– И что же Вильгельм Завоеватель сделал?
– Ну, видите ли, прекрасная Матильда, так сказать, с ответом тянула, мутила и крутила носом. Это только раззадорило храброго короля, ведь не зря он был сыном нормандского герцога Роберта Дьявола, – и как только все церемонии не помогли, он устроил засаду, подкараулил фландрскую принцессу, когда она выехала на прогулку с парой дам и дворян, выскочил из-за кустов, ни с того ни с сего стащил ее с лошади и охаживал своим королевским хлыстом, своими королевскими кулаками, пока та не обмякла и не ответила «да» с полной покорностью. Правда, сначала старики, услышав об этом, рассвирепели, стали придираться, но свадьба прошла с большой помпой, а история сообщает лишь, что прекрасная Матильда стала очень хорошей женой и королевой.
– Ах, дорогой профессор, – вздохнула Ирис, – и вы из тех, кто называет все это «старыми добрыми временами»?
Профессор рассмеялся.
– Может, они и были хороши… Сегодня мы в любом случае живем в большей безопасности, – признал он весело…
«Писать письмо» Зигрид совершенно не торопилась. Она осталась на террасе и мрачно смотрела вслед неравной парочке, пока ту не скрыли деревья. Потом вернулась на свой стул, уставилась прямо перед собой и не заметила даже, как слуги потихоньку убрали посуду со стола; она сидела так неподвижно, что воробьи слетелись клевать крошки от печенья у самых ее ног.
Только звук тамтама, донесшийся наружу из открытого вестибюля, вывел Зигрид из оцепенения.
– Нужно сделать так, чтобы никто не мог подтвердить, что я это говорила, – пробормотала она, неуверенными шагами, словно лунатик, который бредет во сне, входя в дом переодеться к главному дневному приему пищи.
Впрочем, сегодня это было не такое уж «главное» и торжественное действо, так как стол был накрыт только для Ирис, Зигрид и профессора. Мадам Кризопрас все еще мучилась мигренью, что, впрочем, не помешало ей воздать должное изысканно сервированным прямо у ее шезлонга кушаньям.
Шеф-повар в кухне, вероятно, вздохнул с облегчением, ибо сегодня его не тиранил Борис, который предписывал ему
Застольная беседа между тремя едоками не была особенно оживленной. Ирис в присутствии Зигрид чувствовала себя скованно и нервозно – она не понимала взгляда, который Зигрид часто на ней останавливала, не понимала, что должна в нем прочесть, и это еще больше усиливало ее внутреннее беспокойство. Казалось, устал и профессор, так что Ирис обрадовалась поводу отвлечься – доставили депешу: с большой промежуточной станции пришло известие, что из-за перекрытия пути путешественники задержались и теперь совершенно непонятно, когда они смогут вернуться. В любом случае багаж Укачиных-Кризопрас следовало приготовить к отправке. Конечно, эта новость очень расстроила Ирис, и тем не менее она приняла бы ее безропотно, если бы… если бы не присутствие Зигрид. Она почти ужаснулась этой мысли. Неужели между ней и сестрой все зашло так далеко? Откуда это ужасное парализующее чувство, как две капли воды похожее на ужас, – малодушный жалкий ужас, который поднимается в ней под взглядом светлых горящих глаз Зигрид?
«Как бы мне хотелось, чтобы Марсель был здесь, чтобы доказал, рассказал, как все это глупо и по-детски с моей стороны», – подумала она с усилием, пытаясь одолеть это парализующее чувство.
– Хотите послушать музыку, профессор? – спросила она, улыбнувшись ученому после окончания трапезы.
– Конечно! – ответил тот, целуя руку Ирис (это действо доставляло ему нешуточное удовольствие, так как он мог полюбоваться белой, чудесной формы ручкой в своем пухлом красном кулаке с короткими толстыми пальцами).
– Идем же, Зигрид, одурманим как следует слух доктора Глаухау Шопеном, – сказала Ирис, с усилием поворачиваясь к сестре.
– Шопен не для меня, не обладаю нужным воодушевлением, – бросила Зигрид с горечью. – Ты сама часто говорила…
– Но, Зигрид…
– Ну да, возможно, не словами. Но твой смычок зачастую дрожал от нетерпения, и ножкой ты в отчаянии так постукивала по полу, когда мне не удавалось броситься вперед, как тебе хотелось, – возразила Зигрид. – О, это всегда заметно…
– Мне очень жаль, – бесхитростно произнесла Ирис. – Ладно, оставим Шопена. В любом случае пойдемте в музыкальный салон, там решим, что мы можем сыграть.
В музыкальном салоне двери, служившие одновременно окнами со стороны парка, были широко распахнуты, и теплый, напоенный ароматами вечерний воздух заполнял изысканно простую, но в то же время очень комфортную комнату с уютными уголками для слушателей.
Ирис достала из футляра скрипку и легонько провела по струнам смычком, потом раскрыла ноты на пульте открытого ценного стейнвеевского рояля, который в этом помещении отнюдь не казался блестящим черным чудищем из палисандра, а вполне гармонично вписывался в общее настроение комнаты – он был выполнен в нежных золотых и белых цветах рококо, с изящно прорисованными люнетами.
Зигрид без возражений села к роялю и начала играть вступление – это была «Аве Мария» Гуно, медитация на тему баховской прелюдии.
Профессор тихо опустился в глубокое кресло, обтянутое дамастом[268] цвета морской волны, в котором так приятно наслаждаться красивыми мелодиями, Ирис подняла к груди свою маленькую коричневую скрипку и подошла к одному из окон в обрамлении плетистых роз в цвету – через его открытые створки в комнату текли изысканно пьянящие ароматы летнего вечера. На западе еще горела вечерняя заря, ее отблеск пробивался сквозь покачивавшиеся на ветру верхушки деревьев, золотя их. И в этом молчаливом вечернем покое зазвучала «Аве Мария» – начавшись тихо, мелодия набирала силу в горячем молении взывающего из праха человеческого сердца и затихала в религиозной надежде. Белая фигура в обрамлении дверного проема, на волшебном зеленом фоне в вечернем свете – свет сплетался ореолом вокруг ее легких благоухающих волос, скрипка прижата к нежной щеке, и мольба «Аве Мария» течет в теплом летнем воздухе – все здесь напоминало о тех вдохновенных образах, которые старые благочестивые мастера любили писать на золотом фоне. «Не дай бог, чтобы у нее еще выросли крылья, на которых она могла бы покинуть этот мир», – растроганно думал единственный слушатель, который одновременно наслаждался и картиной, и звучанием музыки.
Зигрид, давно выучившая аккомпанемент к этой мелодии наизусть – это была любимая вещь ее отца, – тоже устремила свой взгляд на белую фигуру в раме открытой, обрамленной розами двери и тоже чувствовала, что звуки, которые Ирис извлекала из скрипки, были молитвой, молитвой сердца, не знавшего ни зависти, ни ненависти, ни вины, ни греха. Но это ее не взволновало.
«Это обязательно произойдет, – думала она посреди берущих за душу звуков. – Однажды она неизбежно сделает его несчастным, ибо уже запятнала его имя одним лишь своим присутствием, этим каиновым знаком на лбу. Но я, я спасу его от этой судьбы!»
Зигрид сбилась – прозвучал неверный аккорд, и еще прежде, чем вырванная из своей отрешенности Ирис ошеломленно повернула к ней голову, пальцы Зигрид забегали по клавишам и заиграли – нет, забацали – избитый мотив, который порой услышишь, проходя мимо увеселительных заведений самого низкого пошиба. И к тому же Зигрид забилась в конвульсиях смеха, она хохотала как менада, даже слезы брызнули из глаз.