Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 68)

О какие темные, отчаянные, мерзкие мысли под светом солнца, в шорохе дубового леса, по которому пробегал освежающий ветерок с моря! И все же, как иначе объяснить странное поведение Зигрид?

– Ольга, не предложишь ли ты Зигрид сопровождать тебя в Англию? – обратилась она к своей золовке, так как стало совершенно ясно, что в этих обстоятельствах жить вместе с сестрой невозможно, пока время, безупречнейший врач, не исцелит рану.

– Предложить? – ужаснулась мадам Кризопрас. – Дорогая Ирис, я со вчерашнего дня убеждаю ее всякий час, ибо мысль о путешествии в одиночку теперь, когда Марсель наскоком отнял у меня Сашу, безмерно меня расстраивает. Сегодня утром я чуть ли не на коленях ее умоляла, но ты же знаешь, какая она упрямая. Раньше, пока был жив твой отец, она не осмеливалась так себя вести… Кто бы мог вообразить, что без твердой руки, способной удерживать ее в рамках приличий, она станет такой грубиянкой?

– Да, – согласилась Ирис. – Мне думается, что такой нервной ее, вероятно, делает морской воздух, и потому ей лучше бы отправиться с тобой. Морской воздух не для всех, некоторые совершенно его не переносят. Однако мне кажется, что с нашей, а особенно с моей стороны, слишком невежливо уговаривать ее покинуть нас.

– О, конечно! Ты такая деликатная, chérie[260], – искренне умилилась мадам Кризопрас. – Знаешь ли, иногда Зигрид не такая уж приятная или удобная compagne[261]! Порой она чудит – well, иногда я ее не понимаю, но все равно охотно взяла бы ее с собой, ведь она так аристократично выглядит, и after all[262], мы все же неплохо, molto benissimo[263] уживаемся! Что касается загадок… Что произошло с маркизом? Отчего такой поспешный отъезд? Марсель, кажется, не in high terms[264] с ним прощался, не подал ему руки. Я сама это видела! Надеюсь, Марсель не слишком задел его тщеславие – этот маркиз тот еще дуэлянт.

– О… – Ирис взмахнула хлыстиком, ответ давался ей с трудом. Затем она тоже продолжила разговор на итальянском: – Маркиз, я думаю, получил отказ…

– Что? – взвизгнула, ужаснувшись, мадам Кризопрас. – От Саши? Oh! This most troublesome and willful girl…[265]

– Да нет же, Ольга! – поспешила Ирис успокоить разволновавшуюся золовку.

– Ах, – сказала та со вздохом. – Так, значит, Зигрид. И это после того, как он почти три года тащил на себе ее триумфальную колесницу?

– Ничего не знаю об этом, Ольга… Честно говоря, я пока так и не решилась поговорить об этом с самой Зигрид. Но Марсель ведь ее опекун, так что это он отказал…

– Ах! – воскликнула мадам Кризопрас с явным облегчением. – That solves the mystery![266]

Ирис кивнула. Ведь все, что она сама знала, дошло до нее через Марселя, который, естественно (дабы ни одно облачко не бросило тень на его солнышко), поделился с ней далеко не всеми деталями их разговора со Спини.

В течение всего дня Ирис и Зигрид встретились лишь за ланчем и во время пятичасового чая, и при этом последняя в основном молчала, так как за столом присутствовал профессор, и Ирис целиком захватывали его живые рассказы об исторических событиях, причем он легко обходился без своего диалекта. Живой ум и жажда знаний Ирис делали для нее духовное в любой сфере источником наслаждения, она все воспринимала с полным пониманием, легко ухватывала суть, сияющими глазами смотрела на губы маленького профессора, который, говоря об истории, полностью преображался, так что на второй план отходила нелепость его внешности и поведения в быту. Чай они пили на парковой террасе втроем, так как мадам Кризопрас «боролась с мигренью» – лежала в шезлонге, курила сигаретки, лакомилась карамельками и шоколадом, пила крепкий чай и читала новейший модный роман.

Пастель Марии Антуанетты, которую профессор обнаружил в одной из комнат, навела его на мысль о Французской революции, о ее причинах, и он с глубокой серьезностью завел речь о нравственном падении династии, которая с гордостью провозглашала в себе Людовиков Святых. И пока он излагал свои взгляды, слушавшая с увлечением Ирис внезапно ощутила нечто вроде тупой боли, что-то, что ее беспокоило и при этом оставалось совершенно вне тела. Она вынужденно повернула голову, увидела, что за ней внимательно наблюдает Зигрид со странно напряженным лицом, и поняла, что это неопределенно болезненное и бестелесное ощущение исходит оттуда.

Зигрид опустила глаза, и Ирис тут же стало легче, как будто груз упал с ее плеч; с напряженным вниманием она снова обернулась к профессору. Вскоре неприятное чувство вернулось, и Ирис поняла, что Зигрид вновь смотрит на нее. Но она собралась и постаралась оказать сопротивление магнетическому воздействию блестящих светлых глаз, в особом выражении которых таилось слишком многое из того, что ей никак не удавалось истолковать.

Однако и профессор заметил этот взгляд… Внезапно обратил внимание посреди рассказа – и тут же прервал его, сам не зная почему.

– Ну вот, – произнес он нервно. – Опять я сел на любимого конька. И что за конек! Хорошенький предмет для двух столь юных и прекрасных дам…

– Нет, господин профессор, вы не должны так говорить, – всерьез запротестовала Ирис. – Разве человек, если он молод, не может иметь вкуса к таким грандиозным вещам и событиям? Нет, вы не должны причислять нас к тем дамочкам, которые скачут лишь по верхам и неспособны проникнуть в глубины…

– Благослови вас Господь, наилюбезнейшее ваше сиятельство, – проговорил профессор почти нежно. – Вы не такая, как другие. Наверное, он, ваш дорогой супруг, в вас это и заметил. Но я имел несчастье заставить непростительно скучать контессу.

Зигрид слегка скользнула глазами по профессору.

– Вовсе нет – наоборот, – произнесла она без выражения. – Вы говорили, я думаю, о моральном падении французской династии. Теория наследственности, так ведь?

– Нет, едва ли это следует так называть, хотя нынче эти слова особенно популярны, – задумчиво ответил профессор. – Наследственность в этом, вероятно, играла какую-то роль, но все списать на нее нельзя.

– Но ведь склонность ко злу передается по наследству? – бросила Зигрид между тем прохладно и незаинтересованно.

– Так говорят, но я в это не верю, – ответил профессор сухо.

– Нет? – Зигрид выпрямилась на стуле и раскрошила пальцами печенье. – Дети преступников, скажем, к примеру, убийц: разве не велика вероятность, что они совершат то же, что и их родители?

– Будьте же так любезны! – воскликнул ученый, обороняясь. – Естественно, если у детей перед глазами стоит дурной пример, если они, так скажем, воспитываются разбойниками, – да, тогда не исключено, что новое поколение пойдет по той же кривой дорожке. Но если такое влияние своевременно устранено, под благословением хорошего воспитания и сын самого Шиндерханнеса[267] может вырасти образцом морали.

– И его внук?

– Наилюбезнейшая моя графинюшка, не возлагайте на дедушку ответственность за то, что вытворяет внук. И добро, и зло дремлют глубоко в нашей груди… Что из нас делает воспитание, тем мы и становимся.

– Предположим все же, что некая женщина, взращенная с величайшим тщанием, в тепличных условиях, внезапно совершает преступление – убивает своего супруга. Отчего же это, если совершенно точно не от воспитания?

Профессор Глаухау сквозь круглые стекла очков бросил на Зигрид проницательный взгляд, а она, в свою очередь, внезапно уставилась на него с очевидно напряженным вниманием.

– Вы имеете в виду какой-то определенный случай? – с расстановкой спросил он.

– Определенный? Да нет… В газетах довольно часто попадается нечто подобное, – ответила Зигрид спокойно, но бросив один из своих специфически мерцающих взглядов на Ирис, которая осталась безучастной. – Я читала однажды об одной красивой молодой женщине-аристократке, которая убила своего супруга и была казнена… И у нее был ребенок…

– И? – спросил профессор спокойно, так как Зигрид внезапно замолчала, словно у нее перехватило дыхание.

– И… Как же та женщина дошла до совершения преступления? – добавила она.

– Помрачение рассудка. Там, где мы не можем говорить о наследовании, я нахожу лишь такое объяснение.

– Но ребенок! – почти взвизгнула Зигрид. – Не пойдет ли он по стопам матери, нет ли на нем каинова знака?..

– Для тех, кто живет в Ветхом Завете, где над миром все еще витает бог мести, – не исключено. Я же лично принадлежу миру Нового Завета, который проповедует Евангелие любви.

Маленький профессор вовсе не казался смешным, когда говорил это. И однако Зигрид наградила его лишь презрительным взглядом, да усмешка искривила ее прекрасные губы – и без слов она достаточно ясно говорила: «Старый дурак». Доктор Глаухау тоже правильно истолковал эту гримасу, но, судя по выражению его лица, это не особенно его задело.

Зигрид нахмурила белый лоб и мрачно вперилась в пространство прямо перед собой, а потом одним стремительным движением вскочила.

– Идем, Ирис, нам надо прогуляться, – сказала она почти приказным тоном.

Но Ирис, которая еще вчера приняла бы такое приглашение с искренней радостью, поднялась со своего стула неохотно.

– Не знаю… Сегодня я что-то чувствую себя разбитой… И все же предгрозовой духоты нет, – проговорила она с вымученной улыбкой. – Разве мы не можем еще посидеть здесь?

– Ерунда! – резко возразила Зигрид. – От хорошей прогулки нам обеим станет лучше. Идем же!