Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 64)
– И что же ты планируешь предпринять? – спросил он, остановившись у ее двери.
– Сама пока не вполне понимаю, – отмахнулась она, ибо совершенно не собиралась делиться с ним своими планами.
– Собираешься намекнуть об этом княгине? – попытался уточнить он с сомнением.
Глаза Зигрид полыхнули красным.
– Ирис? – засмеялась она с такой ненавистью, что это испугало Спини. Однако и она ощутила, что выдала себя с головой. – Не лучше ли оставить эту дурочку вне игры? – спросила она колеблющимся голосом. – О ней я еще совсем не думала…
– Это неправда, – прошептал Спини, сверля ее взглядом, под которым она опустила глаза и плотно сжала губы. – Зигрид, держи себя в руках! Помоги мне рыться, копать, искать, чтобы мы свергли с непогрешимой высоты
– Нет. – Пылающий взгляд Зигрид вдруг застыл, что в свое время озадачило Ирис. – Как я могу ее тронуть, если постоянно приходит эта женщина, говорит во мне и не велит, – произнесла она, будто во сне.
– Какая женщина? – ошеломленно спросил Спини.
– Та, которая держит волосы в руке, – неохотно пояснила Зигрид. – Я видела ее уже пару раз, но только во сне, но с последней ночи она ходит и просто так. И говорит, что мне нельзя вредить Ирис. Но я же ничего и не хочу ей делать – так почему она не уходит? Она стоит рядом с вами…
Спини с опаской осмотрелся, и тут же проснулась его легко воспламеняющаяся вера в призраков – отличительная черта его народа, и ему стало так страшно, что у него зуб на зуб не попадал.
– Та самая женщина, которая тогда, вечером перед свадьбой, явилась княгине в гипнотическом видении и которую она видела рядом с князем? – спросил он с опаской.
– Да, да!.. Хотела бы я никогда больше ее не видеть – она очень похожа на меня, – ответила Зигрид нетерпеливо.
– Странно! Очень странно! – Спини покачал головой.
– Да, странно, – кивнула Зигрид механически. Потом выпрямилась и вернулась к своей прежней манере: – Adieu[228] теперь – до свидания.
Спини охотно продлил бы прощание, однако раздались шаги на лестнице, которые вынудили Зигрид быстро и тихо исчезнуть в комнате. То же самое сделал и Спини – в два-три бесшумных прыжка, как пантера, достиг двери своей комнаты и скрылся за ней.
Зигрид же закрыла дверь на задвижку, сорвала с груди розу – компаньонку той, что была подарена Спини как «знак любви», с отвращением бросила изысканный цветок на пол и растоптала его, потом вымыла лицо и руки, терла и терла их, поспешно и настойчиво, пока ее нежная белая кожа не налилась кровью.
– Ототрется ли когда-нибудь, – бормотала она, глядя на себя в зеркало. – Каждый поцелуй этого отвратительного человека – пятно, глубоко въевшееся пятно! Ради тебя, Марсель, я позволила себя целовать! Он ничего тебе не сделает,
И без долгих раздумий Зигрид поспешила из своей комнаты в другое крыло, в детскую, куда нянюшка отнесла малыша Зигфрида. Он выглядел выспавшимся и чрезвычайно довольным миром и людьми вокруг и держал в розовом ротике ручку слоновой кости от своей серебряной погремушки.
– Ты только погляди, маленький принц, твоя тетя пришла! – удивленно воскликнула дородная крестьянка, ибо Зигрид, не питавшая особенного пристрастия к маленьким детям, держалась подальше от племянника и не выказывала к нему ни малейшего интереса. Но, впрочем, погремушку ему подарила именно она.
– Тетя! Я ему не тетя, – Зигрид мрачно опротестовала сказанное на итальянском, так как в мыслях она все еще вела на этом языке беседу со Спини.
Няня растерянно засмеялась, так как, конечно, ничего не поняла.
– Разве он не славный малыш, мой принц? – спросила она с гордостью, поднимая своего воспитанника. – Милостивой графине хорошо бы увидеть его во время купания – он точь-в-точь как херувимчик у алтаря Богородицы в церкви замка! И такой бело-розовый, как фарфоровая куколка! Совсем как милостивая госпожа княгиня! А она уж такая белокожая, еще светлее, чем милостивая госпожа контесса!
Зигрид совершенно не обращала внимания на эту болтовню, она лишь смотрела на ребенка, который поднял на нее свои темно-синие глаза – глаза Ирис.
– Не могу распознать наверняка, помечен ли он, – пробормотала Зигрид себе под нос. – Но почему же он не должен быть помечен? Он же
И, тихонько вздрогнув, она отвернулась, к огромному удивлению служанки, которая никак не могла понять странное поведение Зигрид.
Тут дверь распахнулась и вошла Ирис – свежая, разрумянившаяся во время прогулки, сама воплощенная юность, грация и счастье.
– Ты здесь, Зигрид? – воскликнула она удивленно. – Но это же большая честь для Зигфрида! – добавила она радостно и доброжелательно, и ни малейшего намека на сцену в комнате Зигрид не прозвучало в ее тоне – все было забыто и прощено.
– Да, я… я заглянула посмотреть, как у него дела… – ответила Зигрид с запинками, неловко. – У него ведь была плохая ночь, да?
– Да, у всех нас была плохая ночь, – ответила Ирис со свойственной ей покоряющей сердца добротой. – Но как хорошо ты сейчас выглядишь, Зигрид, румянец на лице. Ты немного поспала, пока нас не было?
Зигрид провела рукой по своему истертому лицу, отчего оно зарделось еще сильнее.
– Нет, – произнесла она кратко, но с огромным усилием овладела собой.
Марсель никогда не потерпел бы, если б она плохо обращалась с Ирис, – это ей было ясно. И кто знает, что бы в этом случае случилось – не предписал бы он разлуку и ей, ведь он ослеплен и занят этим существом напротив, которое весь мир считает ее сестрой. И Зигрид переборола себя, протянула Ирис руку, опустив глаза, чтобы взгляд не выдал ее, – ледяную, жесткую руку, но великодушная Ирис, без испытаний и без каких-либо условий приняла безмолвное извинение, как она назвала это в своем сердце, сжала холодную ладонь и ласково погладила ее, глядя на Зигрид с милой улыбкой.
– Жаль, что тебя не было с нами, – сказала она, взяв на руки своего малыша, и эта картина могла опьянить красотой любого художника.
«Как Непорочная Дева с божественным Младенцем, еще не знающая о семи мечах[229], – невольно подумала Зигрид, и изнуряющая зависть шевельнулась в ее сердце. – Всегда она Мария, а я Марфа… Безупречная – с пылающей отметиной на лбу! И он этого не видит? Не может же он быть настолько слеп?»
– Тамтам! – воскликнула Ирис. – Через четверть часа я должна быть готова к обеду – ба! А я буду готова через десять минут, правда ведь, Зигфрид, маленький герой? Ты-то уже готова, Зигрид? Тебе очень идет это платье, но добавь к нему еще пару роз… На моем туалетном столике большой выбор – подойди, отыщем и для тебя. О, булавка? Я дам тебе. Знаешь, вон ту, с бирюзой, которая тебе понравилась, – я дарю ее тебе, ведь я так рада, что ты снова хорошая, родная… Правда, сегодня нам точно придется ждать Фуксию – сегодня так капало с деревьев, что размыло всю пудру на ее лице… Саша и я смеялись. Но чтобы пудру снова так красиво по лицу распределить – на это явно уйдет какое-то время.
И, болтая, Ирис булавкой с бирюзой закрепила роскошную розу Поля Нерона[230] на груди Зигрид, а также чмокнула ее в щеку, вместо того чтобы ожидать поцелуя от сестры. Ни благодарности, ни ласкового слова за свою услугу и ценный подарок Ирис не получила, но по безвредности и доброте вовсе не придала этому значения, не обратила внимания и на то, как Зигрид поежилась, ощутив на своей щеке сестринский поцелуй.
Как Ирис и предрекала, Фуксию пришлось долго ждать. Все в конце концов сели к столу, так как те, что собирались уезжать ночным поездом, иначе не успели бы поесть вовсе или ужин оказался бы слишком скудным.
Фуксия, запыхавшись, появилась и заняла наконец свое место за столом, когда подали жаркое. Она надела расписанное вручную платье из плотного китайского шелка, с которым безупречно гармонировало ее лицо, на котором ровным слоем лежал слой жемчужной пудры, ресницы и брови были темнее, чем обычно, голубоватые круги под глазами делали ее лицо Дюбарри интереснее, чем когда-либо, и надушенные, искусно приведенные к тициановскому блонду волосы отливали сегодня золотистым блеском.
– Отчего сегодня так рано подали еду? – спросила она простодушно, разворачивая свою салфетку.
– Мы ждали тебя полчаса после второго удара тамтама, chère enfant[231], – слегка пожурила ее мадам Кризопрас.
– Дальше повар за качество блюд не ручался, – прокаркал Борис в дурном расположении духа. – Я сам был внизу, на кухне. На месте шефа
– Находишь? – спросила Ирис с улыбкой. – Но ты же сам дал шеф-повару этот рецепт…
– Конечно! Но в рецепте значится: подать к столу немедленно, – буркнул Борис. – И фазан, естественно, уже не такой сочный, как должен быть.
– Goodnes! And I am the culprit![232] – воскликнула Фуксия, притворно сокрушаясь.
– В кулинарном отношении Борис шуток не терпит, – заметил князь Хохвальд. – Кстати, извини, Фуксия, что мы сели за стол без тебя…