Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 66)

– Вот как! – произнес Хохвальд саркастически. – Но, – добавил он не без резкости, – вероятно, ты права: весьма неприятно терпеть гостей, о которых известно, что они шныряют по дому, а потом пытаются использовать обнаруженное в собственных целях.

– О, но если ничего нет…

– Не стоит беспокоиться. Такого рода темные джентльмены всегда знают, как найти в доме скелет, – проговорил Хохвальд сухо.

– Но… – И Зигрид подступила к нему на шаг ближе, с горящими глазами и румянцем неестественного внутреннего возбуждения на прозрачно-бледных щеках, – но он не воспользуется тем, что выведал, Марсель! Я об этом позаботилась, я!

Хохвальд посмотрел на невестку с изумлением.

– Напрасные хлопоты, дорогая Зигрид, – сказал он, пожимая плечами. – Оставь этому человеку его забавы. Этого не изменим ни ты, ни я.

– И все же Спини опасный человек…

– Ну конечно! Суд, полиция, правда? Если ему так уж хочется, чтобы его подняли на смех, не следует мешать. Кто знает, вдруг это пойдет ему на пользу.

И с этим Хохвальд кивнул своей невестке и понес аус дем Винкелю оплетенную флягу. Почти в тот же момент слуга объявил о прибытии экипажа, и так как поезд Спини на Франкфурт отбывал лишь немногим ранее, чем поезд аус дем Винкеля на Гамбург, оба уезжали в одном экипаже. С певцом все прощались очень сердечно, и Спини не избежал принятых в этой стране и предписанных правилами хорошего тона рукопожатий – один из наимилейших обычаев, который был привнесен и в fin de siècle[242]. Одна лишь мадам Кризопрас осталась в неведении и приглашала Спини на все ее будущие «вечера» во Флоренции, а когда он остановился перед Сашей, той ничего не оставалось, как протянуть ему холодную дрожащую руку – вероятно, в последний раз.

Только Фуксия не присутствовала на этом прощании с обоими господами. Когда экипаж отбыл, решено было понаблюдать за все еще высоко стоящим морем с защищенной от ветра террасы. Борис между тем метался в поисках жены, без устали призывая: «Фуксия! Фуксия!», и обнаружил ее наконец в одной из примыкающих к салону комнат: она упала там на медвежью шкуру и рыдала в носовой платок без всякой заботы о своем лице.

– Боже, Фуксия! Что же ты делаешь? – удивился Борис.

– Мое сердце разбито! – простонала она и, вспрыгнув, начала размахивать белыми кулачками под самым носом у Бориса. – И ты в этом виноват! – кричала она на него.

Борис отступил на шажок и залился неудержимым смехом.

– Не-е-е, Фуксия, как же ты выглядишь? – пискнул он. – Вот ужас-то! Не-е-е, это в конце концов… Это же… Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Ручьи слез, лившиеся из глаз Фуксии, внезапно пересохли – одним прыжком, как кошка на мышь, бросилась она к ближайшему зеркалу…

– Как татуированная индейская скво! – Борис, согнувшись, гоготал за ее спиной.

И в его словах была своя правда. Розовый грим, большое количество карминово-красного на губах, темно-коричневый на бровях и ресницах, нежно-голубой вокруг глаз и, наконец, тонкая жемчужная пудра – все это под воздействием слез и медвежьей шкуры смешалось в интересный мраморный узор, который и впрямь придавал пикантным чертам княгини Укачиной-Кризопрас известную дикость. Пару секунд прекрасная Фуксия таращилась на свое отражение в зеркале, в котором виднелся и скорчившийся от смеха Борис, а затем со скоростью молнии повернулась, и ее маленькая, но очень сильная правая рука поднялась – раздался странный хлюпающий звук; мгновение позже с прикрытым наполовину лицом Фуксия метнулась в тишину своих покоев навстречу входящему князю.

– Что это было? – с недоумением поинтересовался Хохвальд. – Я слышал, ты только что смеялся…

– Так точно, за это она мне и влепила, – пожаловался Борис возмущенно, потирая левую щеку.

Хохвальд покачал головой.

– Друг мой, так не может продолжаться, – сказал он полушутя-полусерьезно. – Она не подпускает тебя к деньгам, она отвешивает тебе пощечины…

– Прошу тебя! Это была первая, – вступился за супругу Борис.

– Все должно быть иначе, – договорил князь.

– Именно так! Все должно быть иначе! – разгорячился Борис. – С завтрашнего дня, дядя, в нашей семье в цене будут только моя воля и мое слово! Спорим?..

И ведь все сбылось, правда, по самой простой причине – на следующее утро Борис оказался единственным членом семьи Укачиных-Кризопрас, и некому было противостоять его воле. Ибо когда он довольно поздно поднялся, то, к своему изумлению, он не обнаружил спящей Фуксии – ее вообще не было в спальне, а напротив, на туалетном столике, лежало письмо на листке толстой травянисто-зеленой бумаги с изображением светлячков в углу, и в этом послании фиолетовыми чернилами разборчивым деловым почерком Фуксии значилось:

Следуя велению своего сердца, я оставляю тебя. Любовь – не выдумка, как я всегда считала, она существует. И она поселилась в моем сердце. Our marriage was an entire mistake[244]. Поэтому я покидаю тебя и отправляюсь вслед за мужчиной, которого полюбила. Я сообщу тебе позже, будем ли мы совершать наше appearance before the Divorce-Court[245] и когда. Есть у вас в России Divorce-Court? Если нет, тогда мы можем развестись в Америке, это очень легко. Ты же действительно quite a dear boy[246], так что не устраивай fuss[247] вокруг всей этой истории like a good soul[248]. Ты можешь отправить мне вслед вещи, оставшиеся в Риме, – найми для этого аккуратного упаковщика. Адрес я сообщу дополнительно. И не забудь забрать серебро из банка и гарантированно – так это говорится? – отослать ко мне. Драгоценности я взяла с собой. В память о себе я дарю тебе двух орловских рысаков… Впрочем, нет, лучше пришли их мне, они мне еще пригодятся, так же как и мои верховые кобылы. Можешь оставить для скачек рысака, или лучше – кобылу из Градица[249]. Нет, знаешь ли, отправь ко мне всю конюшню. И не забудь про экипажи. И вспоминай меня по-дружески,

P. S. У меня есть инвентарный список моих вещей, так что все прибывающее я смогу полностью контролировать. Понадобится ли тебе копия для упаковки?

P. S. 2. Отнесись к этому делу спокойно. Волнение и пр. is quite useless[250] и will only spoil your complexion[251].

Прочитав это письмо, Борис на мгновение застыл – и тут же забыл, что на ногах у него красные сафьяновые шлепанцы, что костюм его наипростейший, который только можно вообразить (то, что человек позаботился набросить на себя в самом начале утреннего туалета), забыл даже, что в доме он не один, и ринулся прямо как был, зажав в поднятой вверх правой руке травянисто-зеленую бумажку с красными светляками, через весь замок, мимо нескольких служителей, проводивших его испуганными взглядами, прямо в кабинет князя, в котором тот с Сашей готовили необходимые для ее путешествия выписки из железнодорожного расписания, в то время как Ирис и мадам Кризопрас сидели на маленькой софе и наблюдали за тем, как наследный принц дома Хохвальд весело гулит, умиляясь его вокальным упражнениям.

– Борис! – воскликнула мадам Кризопрас, когда ее любимец ворвался в комнату в вышеописанном костюме. – Борис! Бога ради! Этот туалет…

– Неужели я должен по этому поводу фрак надеть? – возопил Борис горько и совершенно нелогично.

– Что произошло? – невозмутимо спросил Хохвальд, тогда как Саша и Ирис безмолвно таращились на примечательное явление. Маленький Зигфрид, наоборот, казалось, принял беспокойного дядю в красных шлепанцах, белом исподнем и розовой батистовой рубашке с зеленым пастельным узором за своего рода большую марионетку и заинтересованно протянул к нему руки.

– Что могло произойти! – кричал Борис, задыхаясь. – Фуксия!..

– Боже мой, она заболела? – поднимаясь со своего места, спросила Ирис.

– Как же! Такая-то прожженная!.. Она тягу дала, вот что! – с издевкой засмеялся Борис и передал Хохвальду травянисто-зеленый листок, а сам упал в ближайшее к нему кресло.

Хохвальд прочитал письмо вслух.

– Quelle scandale![252] – запричитала мадам Кризопрас. – Что скажут люди! Об этом невоспитанном американском чудовище с плохими манерами! Как же замять все это?

Саша, сверкая глазами, подошла к брату.

– Борис, – сказала она весьма энергично, – Борис, если ты мужчина, а не мямля, поезжай за ней, вылей ей на голову пару ушатов холодной воды, чтобы привести в чувство, а потом выдай ей такое, чтобы у нее уши заложило и глаза ослепило, понял?

– Полностью присоединяюсь к Сашиным словам, – взял слово князь Хохвальд. – Думаю, Фуксию еще можно привести в чувство. И, без сомнения, сделать это – твой долг, Борис.

Племянник что-то буркнул себе под нос, но он уважал Хохвальда и его мнение.

– Видишь ли, дядя, это письмо – я из-за него могу взбеситься, – вырвалось у него. – Бумажонка непристойнейшая, за это письмо…

– За это письмо выльешь ей на голову третий ушат, – сурово добавила Саша.

– Что скажут люди! Что скажут люди! – сокрушалась мадам Кризопрас.

– Решайся, Борис, – спокойно произнес Хохвальд. – По моему разумению, ты должен отправиться за ней и вернуть ее, сюда или в твой дом. Вероятно, сейчас самый подходящий момент с непреклонной энергией направить ее на путь истинный и раз и навсегда покончить с ее безумствами. Обязательно нужно попытаться!

Борис в нерешительности беспокойно завертелся туда-сюда, покачивая красными шлепанцами на кончиках пальцев ног, – это действо полностью захватило внимание малыша Зигфрида.