Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 57)
– Зигрид, да вы больны! – прервал Спини затянувшуюся паузу.
Это привело ее в себя. Нет, только не выказать страха перед ним! Ведь теперь она в его власти, и если он читал ее мысли, тогда все кончено, все! И ее будущее стерто в прах! Будущее? Да, она внезапно осознала, что у нее за будущее: сладостная жизнь рядом с мужчиной, которого она любит с несокрушимой, день ото дня растущей страстью, – возможно, еще более сильной потому, что его сердце не принадлежит ей. Но это изменилось бы, если б она заменила его сыну мать, если б он увидел ее преданность, когда… когда Ирис больше не будет рядом.
При этой мысли Зигрид охватил такой холод, что ей пришлось стиснуть зубы.
– Позвольте мне вернуться, – тихо проговорила она. – Кажется, я заболела…
– Мне тоже так кажется, Зигрид… Разве я не сказал вам сразу, что неразумно бродить в тонком, насквозь промокшем платье по холодным покоям, похожим на склеп? – ответил Спини с упреком и теснее прижал ее к себе.
Она задрожала еще сильнее, но терпела его нежности, чтобы не выдать себя тому, кого предает.
– Проводите меня обратно к моей комнате, – пробормотала она тускло и опустила голову на его грудь.
Этим Зигрид совершенно обманула вечно недоверчивого кавалера относительно мотива ее возвращения.
Когда они оказались в комнате с эркером, Спини тут же увидел, что в ней никого нет – белому созданию, кажется, наконец надоело ждать.
– Здесь поуютнее – не хотите немного отдохнуть? – спросил Спини, указывая на кресло, стоящее рядом с зияющим чернотой жерлом камина.
– Я… Я предпочла бы скорее попасть в свою комнату… Мне нездоровится, – ответила Зигрид, и ее бескровное лицо с горячечными глазами подтверждало сказанное.
Спини молча повел ее дальше и погасил свой светильник, только когда перед ними замаячил слабый огонек горящей в коридоре лампы. Зигрид воспользовалась моментом, чтобы освободиться от его поддерживающей руки.
– Оставайтесь здесь, пока я не зайду в свою комнату, – шепнула она прежним жестким тоном.
– Зигрид…
– Подумайте, нас ведь кто-нибудь
– Допустим, что нас кто-нибудь
Она побелела пуще прежнего, и глаза ее угрожающе блеснули.
– Зачем вы меня всегда мучаете такими нестерпимыми предположениями? – прошипела она. – Если нас кто-то видел, то это был наш последний поход, синьор Спини!
– Определенно, ибо следующий приведет нас прямиком в церковь, – в его голосе звучало превосходство, которое не могло быть еще холоднее и убийственнее.
Но к Зигрид вернулась ее смелость – отныне она никогда не окажется во власти этого человека. Она откинула голову назад и, твердо взглянув на него, промолвила, усмехнувшись:
– Как вы уверены в себе!
– Абсолютно уверен, – подтвердил он, низко склоняясь к ней и не сводя с нее своих странных глаз.
– Отчего же? – парировала она. – Я ничего не обещала…
– Зигрид, – произнес Спини с угрозой, – вы считали меня когда-нибудь, пусть даже всего четверть часа, человеком, который позволит играть с собой?
Это послужило ей своевременным предупреждением.
– Мне холодно, – сказала она, вздрогнув.
– Да-да, вы же больны. У вас жар, – воскликнул он, быстро успокоившись от ее мягкого тона. – Что ж, спокойной ночи, Зигрид!
– Спокойной ночи, – повторила она, опустив глаза. – И ведь то ужасное открытие… То, о чем вы говорили раньше, которое обещали показать там, внизу… Это же только мистификация?..
– Ну уж нет! Как это может быть мистификацией, я своими собственными глазами увидел таинственный склеп! – жарко прошептал он. – И зачем же, если тут нет никакого преступления, зачем укрывать его от глаз всего мира, зачем он так надежно спрятан, что о его существовании, по всей видимости, знают только князь и его чистюля-камердинер?
И в нескольких словах Спини рассказал, о чем князь с Ратайчаком вечером вели разговор.
– Вы все еще сомневаетесь, Зигрид? – заключил он.
– Надо бы все-таки докопаться до сути дела, – ответила она неуверенно. – То, что вы увидели, всего лишь показалось вам гробом…
– Что ж, мы были на полпути к обретению истины.
– Сделайте это один, если сегодня это еще возможно, – проговорила она тускло и рассеянно. – А еще лучше – оставьте, – добавила она. – Какое нам до этого дело?
– Ну, клянусь Богом, я все же думаю… – начал он громче, чем следовало, но Зигрид испуганно зажала ему рот ладонью.
– Да-да, – прошептала она, – сама не знаю, что говорю… Уже так поздно… Пожелаем друг другу спокойной ночи? Нет-нет, мы сделаем это. Подождете до завтра? Завтра днем вместе отправимся вниз, хорошо? Еще до ланча обсудим, в котором часу, да?
– Да, – ответил Спини очень степенно на лихорадочно быстро изливавшиеся на него слова. – Возможно, я прежде что-то разузнаю. И когда буду уверен, тогда, Зигрид, не промедлю и часа, тогда эта тайна поможет мне добиться твоей руки… А потом пусть канет обратно во тьму…
– Канет во тьму… – кивнув, повторила она со странным взглядом.
– Так точно. Мое честолюбие не требует, чтобы некий аристократ предстал перед судом.
– Удивительное благородство, – пробормотала Зигрид, но он не смог разобрать, восхищалась она или насмехалась над ним.
Он пожал плечами.
– Anch’ io sono gentilhuomo[206]. Единственная моя цель в жизни: завоевать вас, Зигрид. Тут я назад не сверну. И для вас тоже обратного пути нет, – добавил он со значением.
– Нет? – переспросила она, бросив на него один из характерных для нее взглядов – искоса, из-под опущенных светлых ресниц.
Этот взгляд с самого начала пробуждал в Спини страсть, гнев – словом, самые разнообразные чувства.
– Совершенно точно, – сказал он серьезно, и от его взгляда у Зигрид по спине пробежал холодок.
– Итак, спокойной ночи, – кивнула она, совладав с собой, и под наблюдением Спини медленно пошла к двери в свою комнату.
Внутри, вновь в приступе безумного страха, она тихо, совсем тихо задвинула щеколду и дважды повернула ключ, затем, напрягая все чувства, прислушалась к происходящему снаружи… Не стоит ли он с той стороны и не пронзает ли ее до самой глубины души своими ужасными глазами? Но нет, снаружи раздались легкие, едва слышные шаги. Страх постепенно отпустил Зигрид, и она отошла от двери. И тут снова закружили ее прежние мысли, подавляющие, навязчивые – все вокруг одной центральной, мучительно горящей точки: «И когда Ирис больше не будет…»
Следующий день из-за ночной непогоды выдался пасмурным, недружелюбным, ветреным и прохладным, море вновь высоко вздымало волны, и его рев был отчетливо слышен. Дождливо-пасмурное настроение охватило также большинство собравшихся на ланч гостей. Мадам Кризопрас объяснила, что из-за шторма у нее разыгралась мигрень, которая ее «hors d’elle même»[207], Борис хмурился, весь воплощенное беспокойство, а Фуксия выглядела заплаканной, легкая любезная манера держаться, присущая Гансу аус дем Винкелю, сегодня казалась несколько принужденной, Зигрид прислала извинения за свое отсутствие, а смуглое лицо Спини в свете пасмурного и дождливого дня будто покрыла зеленоватая патина – он был скуп на слова и казался рассеянным. Даже солнечная натура Ирис, казалось, слегка затуманилась, так как малыш Зигфрид ночью был беспокоен, и, хотя призванный на помощь домашний врач все объяснил совершенно невинными причинами, а позже малыш с розовыми щечками и сжатыми кулачками самым наилучшим образом все наверстал, в ней все еще дрожали часы, проведенные у его кроватки под молниями, бурей и громом. Казалось, только князь Хохвальд, привычный к качке и штормам, сохранил душевное равновесие, а также в полном порядке был профессор – тот непогоды вовсе не заметил в своем благословенном Богом сне и, работая в утренние часы в архиве, открыл документы, преисполнившие его сердце восторгом.
– Послушайте, дражайший мой Хохвальд, вам теперь вообще меня отсюда не выставить, покуда я эти документы не изучу и не скопирую. Мне придется вернуться еще и после отпуска, – с высочайшим энтузиазмом заявил он князю.
– Тем лучше, дражайший профессор, мы от этого только выиграем, – с неподдельной радостью ответил ему Хохвальд.
Практически не заметив общего подавленного настроения или не придав ему значения, добрый профессор во время ланча радостно рассуждал на своем прекраснейшем саксонском наречии обо всем на свете и, на славу подкрепившись, снова удалился в архив, смешно воздав небесам благодарность за плохую погоду, позволившую наконец-то насладиться работой без обязательных прогулок, превозносимых в качестве цели летнего отдыха.
Так как в Хохвальде царила личная свобода на английский манер, то есть каждый мог делать что угодно и дрейфовать, куда хочется, то и сейчас общество рассеялось. Ирис по совету супруга отправилась немного отдохнуть, а Саша попросила у дядюшки, чтобы он немного попозировал ей для цветного наброска его портрета.
Устроились они в кабинете князя Хохвальда, так как свет прекрасно подходил для этого, и Саша с усердием принялась за любимую работу. Они говорили при этом о том о сем, об Ирис и малыше, а потом Саша сказала:
– Ты не заметил, дядя, что сегодня за столом царило на редкость унылое настроение? Невозможно же, чтобы у всех разом разыгралась мигрень от шторма!
– Это было бы по меньшей мере странно, Саша. С тобой-то, думаю, все в порядке, как и прежде, – сказал Хохвальд.