Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 58)

– Надеюсь, – ответила Саша, слегка вздохнув. – И все же, дядя, я готовлюсь к буре в стакане воды, и, признаюсь, это меня слегка нервирует.

– Ах вот как… Ты решилась?

– Да. – Ее маленькие глаза загорелись. – Мне нужно двигаться вперед, дядя, – дилетантские границы становятся мне тесны, я чувствую, мне под силу стать профессиональной художницей. И если уже понятно, что я могу достичь высот, разве должно оставаться во тьме и зарыть свой талант в землю? Это было бы безответственно по отношению к себе самой!

– Полностью тебя в этом поддерживаю, – воскликнул Хохвальд с той сердечной убежденностью, которая так легко проникает в душу.

Саша кивнула.

– Знаю, дядя, и рассчитываю к тому же на твою помощь, – произнесла она с благодарностью. – Теперь, чтобы вызвать бурю надлежащим образом, эффективно, я связалась с профессором Людвигом в Мюнхене. Ты знаешь, я в восторге от его портретов, ведь наивысшее мастерство в них сочетается со свободным от любых условностей умением схватить и удивительным образом передать духовное. Я всегда хотела учиться у этого мастера, хотя он крайне редко берет учеников, а учениц и вовсе никогда… Но все же я рискнула отправить ему несколько образцов моих работ. И примерно неделю назад получила ответ, адресованный господину А. Кризопрасу, в котором маэстро пишет попросту: приезжайте, мол, в моем ателье для вас найдется столько мольбертов, сколько пожелаете. Только представь мою радость, дядя, – нет, вообрази мое блаженство! И однако мне пришлось дрожащей рукой вывести признание, что никакой я не «господин», что инициал «А.» означает «Александра». Сегодня утром пришел ответ – дядя, у меня так билось сердце, что не сразу удалось разобрать написанное. А потом я прочитала, без вступления и прочих церемоний: «Все остается в силе. Учитывая имеющиеся в моих руках пробы, мне не придется стыдиться, что я не могу остаться верным даже одному принципу – перемена позиции сделает мне честь. Так что приезжайте. Людвиг». Что скажешь на это?

– Я горжусь тобой, Саша, – объявил Хохвальд и встал, чтобы поцеловать племянницу в лоб. – Бурю я полностью беру на себя – учитывая эту победу, тут тоже все удастся. Пара нецеремонных строк на грубом клочке бумаге – твоя вольная, Саша, охранная грамота на пути к бессмертию!

– О, дядя! – воскликнула Саша с совершенно счастливым взглядом, абсолютно ее преобразившим, и сжала князю обе руки. – Видишь ли, я тоже, прочитав письмо, подумала об этом, опустилась на колени и молила Господа не покидать меня, не лишить сил, не позволить отступиться теперь, когда передо мной широко распахнулись все двери. И все же: ты ведь не думаешь, что на маму это произведет хоть какое-то впечатление?!

Князь Хохвальд обнадеживающе улыбнулся.

– Положись на меня, Саша, уж я-то сумею как следует втолковать нужное впечатление, – произнес он беспечно.

– Подчеркни только, что в любом случае у меня нет шанса выйти замуж, – воскликнула Саша в тон ему, – опиши меня еще безобразней, чем кажется ей, да и мне самой, – добавила она со свойственной только ей интонацией, лишенной какой бы то ни было горечи. – Это может сработать…

– Саша, все, кто тебя знает, вовсе не считают тебя некрасивой, – сказал Хохвальд, вложив в свои слова большую теплоту.

– Добрый дядюшка, – растроганно ответила она. – Верю тебе на слово, но, видишь ли, все же мне никогда не внушить любовь… Я имею в виду такую, какую ты испытываешь к Ирис… – И она тяжело-тяжело вздохнула. – Но все равно, – продолжила она с тихой улыбкой, – искусство так щедро вознаградило меня, что должно бы природные изъяны восполнить… Если б… Да, если б только глупое сердце не кричало так громко, не заявляло бы своих прав… – договорила она едва слышно.

– О, Саша-Саша, – ответил князь почти так же тихо, с сочувствием. – Я хотел бы и мог бы грустить вместе с твоим благородным превосходным сердцем. Но… но…

– Да-да, дядя, я знаю… я знаю… – защищаясь, выпалила она и вспыхнула.

Только через некоторое время, в течение которого Хохвальд деликатно молчал, Саша снова заговорила:

– Я и вправду не могу избавить маму от этой бури – во мне все бушует слишком сильно. Бедная мама! Она, естественно, встревожится и впадет в беспокойство, но боюсь я, что и то и другое еще раньше ей предстоит пережить с Борисом и его женой. Тут все не слава богу, и мне иногда хочется от всей души устроить милой Фуксии порядочную взбучку.

– Хм… И тут я с тобой солидарен, – согласился Хохвальд. – Но, кроме присущих прелестной Фуксии особенностей, есть ли у тебя основания полагать, что в семействе Укачиных-Кризопрас не все в порядке?

Саша помедлила с ответом, потом заговорила, глядя на него:

– Ну, ее манера кокетничать с господином аус дем Винкелем… Дядя, в этом доме не ведут себя так. Это бесцеремонно по отношению к тебе и к Ирис, и я очень хочу Борису на это намекнуть, не ранив его.

Хохвальд поразмыслил.

– Пожалуй, это было бы лучше всего… В такие ситуации всегда опасно вмешиваться. Тем не менее у нас есть все основания считать, что Фуксия в почитании личности художника не зашла слишком далеко, к тому же аус дем Винкель так и воспринимает все это – вполне безобидно, пусть даже разумным людям, воспитанным в другой культурной среде, и не слишком приятно на это смотреть…

– Нет, дядя, – перебила его Саша, – нет! Не так все безобидно, уверяю тебя. Боже мой, это деликатный вопрос, и неблагородно, и несимпатично ябедничать, но, между нами, я вчера вечером видела, как Фуксия после ужина передала записку господину аус дем Винкелю. Да уж, речь тут о почитании его искусства! Он, конечно, как артист и хорошо воспитанный человек, с собой совладал, но выражение его лица показалось мне несколько озадаченным…

– Вот это да! Да, это и правда сильно, Саша! – воскликнул князь. – Тут надо всерьез подумать, что предпринять. Сказать Борису? Видимо, ничего другого не остается. Или предостеречь саму Фуксию? Думаю, она все же питает ко мне своего рода уважение, по крайней мере, мне кажется, понимает, что я не в восторге от ее экстравагантности. А в остальном…

Он остановился, так как в дверь постучали, и в ответ на «войдите» Хохвальда в дверях появился не кто иной, как Борис собственной персоной, с лицом все еще угрюмым, с нахмуренным лбом.

– Что? Ты здесь, Саша? – сказал он, очевидно неприятно удивившись.

– Факт, который, кажется, очень тебя обрадовал, – немедленно последовал ответ.

– Ну, тогда в другой раз, – сердито буркнул Борис и хотел было уйти.

– Ты хотел о чем-то поговорить со мной? – спросил князь Хохвальд.

– Да… нет… То есть… – Борис запинался и при этом отчаянно краснел.

– Ну так говори, старина, – подбодрил его князь. – Ты же не стесняешься Саши?

Последняя со смехом встала:

– Уже ухожу. Когда Борис завершит свой доклад, позови меня, дядя, – я пока побуду в библиотеке. Потом удели мне еще десять минут для этого эскиза.

Тут она подмигнула князю со значением и удалилась через дверь, ведущую в библиотеку.

– Теперь я полностью в твоем распоряжении, – сказал князь, когда Саша вышла. – Отчего ты мрачнее тучи? В чем дело? И соответственно: чем могу помочь?

– Ах, да ничего!.. – воскликнул Борис, неловко расхаживая взад и вперед, как человек, который не знает, с чего начать.

– Так, может, зря ты заставил бедную Сашу выйти? – улыбнулся Хохвальд.

– Бедная Саша! Глупая Саша! – Борис вдруг чрезвычайно обозлился. – Если бы эта гусыня не сидела здесь, это не выбило бы меня из колеи!

– Но она же на самом деле очень быстро и деликатно удалилась! – Хохвальд весело защитил свою племянницу.

– Иначе я ее уж поторопил бы, – Борис и дальше ворчал в ужаснейшем настроении, под которым, однако, просвечивала значительная доза смущения.

Князю Хохвальду пришлось даже на мгновение отвернуться, чтобы не рассмеяться.

– Если в твоих глазах Саша достаточно искупила свое преступление – оказаться у тебя на пути, то давай-ка перейдем к делу, мой дорогой, – предложил он, когда вновь смог говорить.

– Чертовы шнурки! – выругался теперь Борис, с негодованием указывая на свою левую ногу, где на устрашающе заостренной обувке из клетчатой материи, с кожаными украшениями по типу сандалий на ней, действительно развязался шелковый шнурок. – Вот ведь забава – вечно поднимается и волочится около ноги, и если на него наступаешь, то непременно грохнешься. Почему эти телята-сапожники не изобретут патент на застежку для пляжной, теннисной и прочей обуви? Да, обклеить обувь всевозможной ерундой – это пожалуйста… Но что шнурки могут развязаться, это в их бараньи головы не приходит!.. Никому!

Хохвальд во время этой чрезвычайно громкой вспышки гнева изо всех сил сдерживался и сумел-таки сохранить внешнюю серьезность и способность отвечать по существу дела:

– Ты двойным узлом завяжи шнурки, дорогой Борис. И если с этой темой покончено…

– Двойным узлом! – Борис закатил глаза из-за такого вопиющего невежества. – Дорогой дядюшка, да потом ты их вообще не развяжешь! Двойным узлом! Так точно! А потом, когда ты уже рассвирепел и хочешь их разрезать, то рядом не окажется ни ножниц, ни перочинного ножа, и этот парень, мой слуга, сделает такое лицо, будто это я их проглотил…

С этими словами Борис сбросил сюртук, швырнул его на кресло и решительно уселся – своего рода мастерское достижение – прямо на ковер, показав князю шелковую заднюю часть жилета. В таком положении он начал снова завязывать распустившиеся шнурки.