Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 59)

– Ну вот, как это может держаться! – продолжал он бесноваться. – Скользкие, как мыло, – конечно, все разойдется! Уф! Это меня прямо-таки бесит. Кстати, дядя, что я хотел сказать… Хотел бы всех этих сапожников повесить… Я хотел бы тебя кое о чем попросить…

– Прекрасно, дорогой Борис, я рад. Но не лучше ли тебе подняться?

– Да, и это барахло снова тут же распустится! – возразил Борис энергично и горячо. – Все равно что пытаться целовать бегемота! Дядя, мог бы ты дать мне три тысячи марок?

Итак, теперь все было счастливо высказано, и Борис снова вскочил на ноги, красный как рак, что мы, к его чести, охотно отмечаем.

Князя Хохвальда, правда, этот вопрос заметно ошарашил. Впрочем, быстро собравшись, он воскликнул:

– Конечно, с удовольствием, дорогой мальчик. – Потом он добавил к этому со смешком: – Извини, что я удивился, но на миг меня слишком взволновало новое ощущение, когда одалживаешь миллионеру… Особенно когда сегодня утром через мои руки прошло письмо к Фуксии, отяжеленное десятью тысячами марок.

В чертах Бориса отразилась борьба, как у ребенка, который пытается совладать одновременно с гневом и слезами.

– Миллионер! Как же! Так называемый, – буркнул он.

Князь Хохвальд посерьезнел.

– С состоянием Фуксии что-то не в порядке? – спросил он.

– Да где там, – отмахнулся Борис. – С мамоной все all right[208]. Но видишь ли, дядя, если ты подвесишь колбасу так высоко, что твоя такса при самом высоком прыжке, на какой только способна, ощутит аромат колбасы, но не сможет дотронуться до нее носом, – ты получишь мое касательство к богатству Фуксии. Гигантская мамона, скажу я тебе! Это колбаса, а я такса. И если бы Фуксия сегодня по почте получила десять тысяч миллионов – не видать мне от этого и десяти пфеннигов. Ну просто!

Хохвальд покачал головой.

– Но Борис, как же так вышло, отчего так? – спросил он после паузы, в течение которой племянник двумя карманными щетками причесывал короткие волосы на своей голове.

Борис пожал плечами.

– Я колоссальный простак, – ответил он, радуясь возможности наконец излить душу. – Когда после венчания мы устроились в купе и отправились в Рим, она и сказала: «Во избежание каких бы то ни было недоразумений, dear old boy[209], своим состоянием я и впредь буду управлять одна. Тут человек должен a sharp one[210] быть – вот так!» Хорошенькое выступление, правда? А у меня, дядя, ты же знаешь, еще осталась пара старых долгов…

– Да, да. Почему же ты не пришел ко мне с этим раньше?

– Я… Ну, смотри, дядя… Ты же и так, без всяких просьб, щедро меня одаривал… Так что я стеснялся, – признался Борис, убирая щетки в футляр.

– Это делает тебе честь, Борис, но мне все же жаль, – ответил Хохвальд. – И что было потом?

– Ну, значит, сказал я это Фуксии. Не правда ли, дядя, это вполне естественно, что я поделился? Ну да… А Фуксия ответила, что пусть мои долги оплатит мама, а ее деньги, мол, заработаны потом и кровью и вовсе не для того, чтобы их пускали по ветру. Bon! Так что об этих вещах мы больше никогда не говорили. Мы живем полностью за счет Фуксии, это правда, и я могу считать себя гостем, которого наилюбезнейшим образом пригласили на венчание и которого теперь нельзя просто так выставить за дверь. И вот я спускаю ей с рук самые странные вещи. И денег на карманные расходы у меня тоже нет.

Хохвальд был возмущен.

– Ох уж эти злополучные браки по расчету! – воскликнул он. – Однако нет смысла больше обсуждать это. Но я не освобождаю тебя от ответственности, Борис. Ты мужчина, и твое дело завоевать авторитет в собственном доме!

– Женись ты на Фуксии, дядя, тогда и увидишь, у кого будет авторитет, – предложил Борис князю вполне дружелюбно, но на самом деле его гнев достиг стадии белого каления.

Столь любезное предложение Хохвальд проигнорировал.

– Не могу поверить! И ты это терпишь? Неужели ты никогда не объяснял Фуксии, как недостойны такие отношения?

– Не помню, называл ли я это недостойным, но «отвратительным» точно называл, – ответил Борис торжествующе. – По правде сказать, я был в ярости, а когда я в ярости, дядя, то в выражениях не стесняюсь, и это была первая наша сцена, дядя. Случались ли у тебя уже сцены с тетушкой Ирис?

Князь невольно усмехнулся. Ирис и сцена в подобном жанре! Впрочем, вопрос он проигнорировал.

– И? – побудил он Бориса рассказывать дальше.

– И? Ах, ты имеешь в виду, что она ответила? Она сказала: «By Jingo, the boy is bold!»[211] Она правда сказала «By Jingo», дядя! И тут уж меня понесло как следует, и она даже по-немецки заявила: «Закрой рот!» Она всегда говорит по-немецки, если хочет показаться особенно грубой. Ну, дядя, я и подумал: кто умнее, тот уступит, ибо, в конце концов, надо все же оставаться порядочным человеком, а побираться мне совсем не нравится, даже и у собственной жены.

Хохвальд промолчал – он задумался, в то время как Борис снова принялся ощупывать завязки на своей обуви. Наконец князь снова взял слово:

– Относительно твоей просьбы – я немедленно все улажу, тут нечего и обсуждать. Относительно же твоей собственной зависимости от Фуксии…

– Как бы не так, дядя, нет тут никакой зависимости, – вставил Борис. – У меня же есть жалованье, прибавка от мамы и мои долги, а у нее свои миллионы, так что мы оба обеспечены. В некотором роде я же питаюсь в твоем хлебосольном доме, и все это не делает меня зависимым…

– А по-моему, делает, – спокойно возразил Хохвальд. – Я поговорю на эту тему с Фуксией – так не может продолжаться!

– Ты, дядя? – Борис хлопнул в ладоши. – Что ж, желаю удачи. Пользы это принести не может, но, надеюсь, и вреда тебе не причинит.

– Ни в малейшей степени, – последовал полный спокойствия ответ.

– Ну, дядюшка, не скажи. Что, если она и с тобой по-немецки заговорит?!

– Не беспокойся, я и сам собираюсь говорить с ней по-немецки, в этом будь уверен, – сказал Хохвальд, невольно улыбнувшись. – Я побеседую с Фуксией на этот счет, а ты с ней должен точно так же обсудить другие вещи!

– Я?

– Да, Борис, ты. Твоя жена далековато зашла в деле почитания аус дем Винкеля как артиста, слишком уж она полна энтузиазма относительно него. Ты этого не заметил?

– Честно говоря, дядя, меня это ужасно бесит.

– Так положи этому конец!

– Да как же? – беспомощно возопил Борис.

– Запрети ей. Поведение Фуксии в высшей степени неподобающее, и в моем доме так продолжаться не может.

– Знаешь что, дядя? Скажи ей сам – все уж одно к одному, – предложил Борис.

– Нет, – возразил Хохвальд так решительно, что все дальнейшее Борис огорченно проглотил. – Есть вещи, в которые третий вмешиваться не должен. Надеюсь, что ты по возможности скоро запретишь Фуксии преследовать Ганса аус дем Винкеля. Это смешно и недостойно… Неподобающе во всех смыслах.

Борис с удрученным видом снова надел сюртук.

– Bon, – вздохнул он, – будет сделано. Но с таким же успехом я мог бы проповедовать доске – ей столько же дела до моих запретов, как и Фуксии.

– Ну так заходи с козырей, Борис, – ответил Хохвальд. – Сообщи Фуксии, что тебе известно, что вчера вечером, после ужина, она тайно передала записку аус дем Винкелю.

Борис отшатнулся, как ужаленный, и густо покраснел.

– Это… это неправда! – вскричал он.

– Правда. Твоя сестра собственными глазами видела это.

– И что же было в том послании?

– Тут уж, дорогой мой, ты хочешь от меня слишком многого. Предположим даже, что там стихи, посвященные великому певцу, – способ передачи в любом случае достоин всяческого порицания.

– Конечно!

Борис начал большими шагами мерить комнату. Внезапно он остановился.

– Я немедленно вызову на дуэль этого парня, Винкеля, – сказал он чрезвычайно решительно.

– За что же? – спокойно поинтересовался Хохвальд. – Винкель по сей день у всех на глазах ведет себя совершенно корректно. Но он же, в конце концов, всего лишь человек, и поклонение такой прекрасной молодой дамы не может ему не льстить. Так что ступай-ка к Фуксии и до поры оставь господина аус дем Винкеля вне игры.

– Bon! – снова воскликнул Борис очень энергично. – Подожди чуток, дядя, я скоро вернусь!

И с этими словами он бросился прочь, словно боялся, что его мужество испарится, как пузырьки газа из открытой бутылки шампанского.

Едва он вышел, в дверях библиотеки появилась Сашина голова.

– Ну? – спросила она.

Хохвальд пожал плечами.

– Боюсь, брак твоего брата оказался досадной ошибкой, – сказал он со вздохом.

– Конечно, – согласилась Саша, вновь устраиваясь на своем месте. – Но иначе и быть не могло. Подходят эти двое друг другу? Очевидно же – нет, но что-то еще, может, и получилось бы, будь у Бориса хоть проблеск энергии.

– Что уж тут поделаешь, Саша. Это не для него, отчасти из-за его характера, отчасти из-за воспитания. Но, по сути, он все же порядочный молодой человек…

Тем временем Борис пробежал по замку и ворвался в комнату своей супруги с такой яростью, что прекрасная Фуксия, наслаждавшаяся сиестой в кресле-качалке, вскрикнула от испуга.