Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 56)

Спини вздохнул. Предположительно, призраки говорят по-английски лишь на своей исторической родине или же в использующих тот же язык Штатах, – если вообще говорят, но в любом случае они наверняка избегают сленга. А «the dickens» – сленг, как ни крути. Призрак еще мог произнести, на худой конец, «the devil», если же в аналогичном случае немецкий дух вместо «черта» поминает «оглоблю», то потустороннее полностью исключено. Спини, хорошо владевший европейскими языками, испытал по этому поводу огромное облегчение, тем более что ему мгновенно пришла в голову спасительная идея использовать как выход те врата, который изъясняющийся английским сленгом призрак использовал как вход. Он попытался преодолеть дистанцию в несколько длинных шагов, похожих на сальто-мортале, однако до двери еще не добрался, когда призрак с возгласом: «Oh, my dear one!»[203] – бросился ему на шею, чтобы в следующий миг с отвращением отпрянуть: «For heaven’s sake[204] – усы!» Спини не стал тратить время, чтобы выяснить, за кого его по ошибке приняли, – желанная дверь вывела его в короткий темный проход, в конце которого другие наполовину притворенные двери вернули его прямиком в обжитую часть замка. Здесь он на мгновение остановился отдышаться, прислушиваясь, не преследует ли его «привидение», и так как все было тихо, чиркнул спичкой и осмотрелся. Как он предполагал, так и вышло. Спини стоял в боковом коридоре ренессансного крыла, где находились комнаты для гостей, и ему оставалось лишь свернуть за угол, пройдя мимо далеко выдававшейся над морем террасы (от капризов погоды ее защищали стекла между двойными готическими колоннами), и он окажется в главном коридоре, в который выходила и его комната. Он осторожно погасил светильник и тихо направился к цели, размышляя, не был ли узнан в полной привидений комнате, и невольно улыбаясь при воспоминании об этом забавном происшествии.

Стеклянная дверь на террасу стояла открытой, и ветер со стороны моря, завывая, с яростью врывался в коридор и гнал туда же струи дождя, смешанные с морской пеной. Чувствительный к северной непогоде итальянец тут же взялся за ручку двери, чтобы закрыть ее и избавиться от неприятного ощущения проникшего в дом ненастья, но при вспышке молнии заметил на террасе женщину – ее длинные волосы растрепал ветер; казалось, там стояла сама колдунья-буря.

«Sapristi[205] – еще одно рандеву?» – подумал Спини с изумлением, но потом все же рассудил, что с этой целью в бурю, под дождем и в грозу благоприятным скорее будет место под крышей, вроде того, что избрало предусмотрительное англоязычное привидение. При новой вспышке молнии он разглядел больше – и, бросившись наружу, не обращая внимания на дождь и бушующий вокруг шторм, встал рядом с женщиной в насквозь промокшей белой одежде.

– Зигрид! – воскликнул он, дрожа. – Что вы здесь делаете? Вы же погибнете!

Казалось, она его не слышала. Ее остановившийся взгляд был направлен вдаль, в бушующее море, брызги которого обдавали ее; ветер шевелил длинные светлые волосы, дождь заливал ее струями, но она ничего не замечала, будто была из камня.

– Зигрид, идите в дом, – попросил Спини испуганно и обхватил ее рукой, чтобы оттянуть под защиту крыши. – Зигрид, услышьте меня! Пожалуйста! Ух! – вздрогнул он. – Какая непогода! Как будто на волю вырвалось все адское отродье!

Тут она ожила и захохотала на диком ветру, так пронзительно и негармонично, что это подействовало Спини на нервы.

– Я сюда вышла сразиться со всем этим адом, – сказала Зигрид жестко и, рывком высвободившись, поспешила обратно в замок. Спини ничего не оставалось, как последовать за ней по мокрым следам.

– Когда я мог бы без помех поговорить с вами, Зигрид? – спросил он, догоняя ее. – Мне надо рассказать вам кое-что важное…

– Меня это касается? – раздалось в ответ. – Оставьте меня.

– Это касается… нас обоих, – прошептал он с нажимом, так как они стояли уже у двери в комнату Зигрид. – Вы же понимаете, о чем я! Речь идет о счастье для нас обоих, не больше и не меньше.

Зигрид взялась за ручку двери – с избыточным шумом, как показалось Спини, который при скудном свете ночной лампы в большом коридоре, к счастью, не заметил, как ее передернуло, или же списал это на другие причины.

– Что ж, хорошо, Зигрид! Завтра буду ждать знака, но, полагаю, еще сегодня вам будет приятно услышать, что наш противник, князь, теперь в наших руках!

Зигрид внезапно отпустила дверную ручку.

– Что это значит? – спросила она, затаив дыхание.

Спини из осторожности осмотрелся.

– Рассказ того конюха в Риме – припоминаете?

– Да! – воскликнула она, от нетерпения притопнув ножкой.

– Ну так это правда! Князь, с помощью своего сообщника или соучастника, здесь, в замке, спрятал свою жертву.

– Вы лжете! – произнесла Зигрид холодно, но со страхом в глазах.

– Хотите доказательств? – спросил Спини яростно, но придушенным голосом. – Вы их получите. Моя прекрасная Зигрид не должна безнаказанно упрекать меня во лжи.

– Вперед! – воскликнула она.

Спини сделал большие глаза.

– Как, сейчас? В этот час? И вы в этой тонкой, насквозь промокшей одежде…

– Это мое дело, господин маркиз. Где ваши доказательства?

Итальянец покачал головой, не сводя глаз с прекрасной, возбужденной, но мертвенно-бледной девушки, – он размышлял. Свободен ли путь, которым он пришел? Весьма вероятно, что нет, ибо в силу своей конституции привидение из старого замкового крыла не могло улетучиться ни через окно, ни через камин. А если они столкнутся? Не окажется ли вследствие этого под ударом репутация Зигрид? И если такое произойдет, не поспособствует ли это успеху его предложения?

– Ну так что? – Зигрид нетерпеливо прервала эти быстрые соображения.

– Но в этом мокром платье… – Он еще раз попытался возразить, скорее самому себе.

– Ну так что? – повторила она, вне себя от внутреннего возбуждения.

И он сдался. Без дальнейших разговоров пошел назад, но, когда, не встретив ни единой души, они достигли входа в старое замковое крыло, остановился.

– Теперь я должен тебя вести, Зигрид, – шепнул он. – Свет мы должны поберечь в моем кармане для нашего открытия. Боишься? – спросил он, когда Зигрид ощутимо вздрогнула.

– Вперед! – ответила она совершенно чужим голосом.

И Спини обнял ее стройную фигуру левой рукой, как она думала, чтобы надежно ее поддерживать и направлять, однако на деле это было сделано с неизвестным ей умыслом: дать увидеть, как они близки, чтобы другие обманулись в значении их ночной прогулки! Молча двинулись они таким образом по короткому темному переходу, отделявшему ренессансное крыло от более старого, ведущему в тот самый покой с эркером, из которого кавалер недавно столь поспешно ретировался.

Его острый взгляд тотчас нашел в темной комнате в углу у окна эркера затаившийся белый силуэт, однако невозможно было разобрать, появилась ли там еще одна тень – та, за которую его приняли.

– Какая ужасная гнетущая атмосфера – как в склепе, – произнесла Зигрид удрученно и тускло.

– В той самой комнате это еще заметнее, – ответил он. – Идем со мной, Зигрид, любовь моя.

Захваченная своими мыслями, рокотом моря и шумом ветра, а также затхлым воздухом комнаты, юная девушка безвольно шла рядом с кавалером и не отреагировала на непозволительную фамильярность его обращения. В ее голове, на сердце и в душе царил полный раздрай, и то, что там бушевало и шептало, делало ее глухой к звукам внешнего мира. Поэтому Зигрид не обратила внимания на слова Спини и не услышала тихого издевательского смешка, отнюдь не призрачного, а человеческого, прозвучавшего в пустой комнате как крик пересмешника из далекого далека. А Спини его услышал и торжествующе улыбнулся.

Он провел Зигрид через несколько темных комнат, затем остановился, снова зажег светильник, до того спрятанный в кармане его пиджака, и ужаснулся, когда свет свечи упал на лицо Зигрид – таким оно показалось ему бледным и истерзанным внутренней борьбой.

– Где мы? – спросила она, осматриваясь.

– В старом крыле замка, – ответил кавалер, не отрывая от нее глаз. – Нам вот-вот откроются две тайны: темный секрет из жизни Марселя Хохвальда, человека чести без страха и упрека, и загадка красного огонька. И это, собственно, одна и та же тайна.

Дрожь пробежала по телу Зигрид, так что на какой-то миг она даже пошатнулась, и не от предстоящего ужасного открытия, ибо мужество не покидало ее так легко, нет, – она вдруг обнаружила себя наедине с человеком, которого ненавидела, презирала и к которому питала отвращение, которого собиралась при первой же возможности предать и выкинуть из своей жизни, и от осознания этого факта у нее внезапно перехватило дыхание. Что, если он распознал ее истинные чувства и заманил сюда, чтобы отомстить? Она считала кавалера способным на все и не слишком разборчивым в выборе средств. Ледяной холод пробрал Зигрид до костей, и в душевном смятении, в которое она все глубже погружалась в течение ушедшего дня, в холоде этого ничем не замутненного ужаса все для нее вдруг стало ослепительно ясным.

Она внезапно поняла, чего на самом деле хочет. Прежде, когда после бесконечно долгого дня наконец пришла ночь, Зигрид почти забыла то, что неотвязно крутилось в ее мозгу, а именно: она должна освободить Марселя Хохвальда от уз недостойного брака с дочерью преступницы и утешить его в этот горестный период его жизни. Эта бредовая идея пела на все голоса в ее голове, пока не преобразовалась в какое-то смутное нечто, которое она больше не могла отчетливо осознавать. Первый раскат грома и стук дождя вырвали ее из этой грезы наяву. Механически, не осознавая того, что делает, она устремилась на террасу – в бурю, к молниям и дождю, но разгул стихий сделал ее еще беспокойнее, еще несчастнее и беспомощнее перед овладевшими ею демонами. А теперь вдруг эта ясность, родившаяся из страха перед этими странными завораживающими глазами, пытливо ее изучавшими!