Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 55)

Одним-единственным бесшумным прыжком, подобно пантере, Спини бросился за ним – но слишком поздно; он ничего не смог увидеть, кроме крепкой дубовой задней стенки – как у любого другого шкафа. Спини осторожно зажег восковую спичку[201] (он всегда носил их с собой) и осветил эту поверхность – на ней не было никакого знака, сквозь нее не проникал никакой звук, тем более возрастающий шум бури, рокот моря поглощали все более слабые звуки. Вторая восковая спичка позволила Спини присмотреть подходящее укрытие – он нашел его в ящике выше человеческого роста, который, пустой и вычищенный, стоял вертикально в углублении стены напротив шкафа с секретом. В его днище имелось отверстие от сучка, в котором торчал истлевший пучок пакли, укрепленный приколоченной сверху картонкой, и это позволило устроить прекрасный наблюдательный пункт, удалив все ненужное. Между тем гроза разыгрывалась все сильнее и сильнее, и вспышки красного, серно-желтого и фиолетового, проникавшие сквозь бойницы, зловеще освещали это и без того достаточно неуютное место. Спини был не из пугливых, но все же, как и всем итальянцам, ему не чужды были суеверия, к тому же холод влажного пола, на котором ему пришлось стоять в тонких чулках, начал пробирать до костей, несмотря на царившую снаружи невыносимую грозовую духоту или даже, вероятно, именно из-за нее. Чтобы стряхнуть с себя все нарастающую подавленность, он стал, используя почти не прекращающиеся теперь вспышки молний, считать бойницы в стене, как не раз проделывал со стороны морской террасы. И насчитал только шесть, но снаружи он видел точно семь; ему вспомнилось, что стена-то не ровная, поскольку имелся выступ контрфорса для защиты от волн – именно там и расположена недостающая бойница. Соответственно, по расчетам Спини, она таится за шкафом, в котором исчез Ратайчак; также ему стало ясно, что выступ прямоугольной формы не был сплошным, но внутри его имелось некое пространство. Сквозь нарастающий шум бури тонкий слух итальянца уловил стук молотка, однако прошла еще почти вечность, прежде чем сбылась его надежда и Ратайчак снова появился. Широкие доски в шкафу наконец разошлись, и лампа камердинера на мгновение осветила сцену: на заднем плане доска, захваченная им с собой, прикрывала бойницу, как ставень, сверху с потолка свисала прекрасной формы так называемая вечная лампа из серебра, сквозь рубиново-красные стекла которой спокойно струился свет и… Глаза Спини прямо-таки впились в то, что озарял светильник: под ним, на возвышении, стоял продолговатый, более широкий сверху и сужающийся книзу таинственный предмет, покрытый черным бархатным покрывалом с большим серебряным крестом, – гроб, гроб под погребальным покровом! Только Спини успел осознать это, как крепкие дубовые дверные панели сомкнулись, и Ратайчак начал ставить полки обратно, и вся эта жуткая мистерия вновь обернулась бесхитростным шкафом.

Тут Спини испытал искушение напасть на Ратайчака сзади и выпытать у него тайну, но он тут же отбросил эту идею, ибо этого «сообщника, укрывателя князя», каковым он считал камердинера, отличали огромная сила и высокий рост, а под мышкой у него торчал неприятно выглядящий молоток, притом что сам Спини был безоружен. К тому же применять насилие в такого рода делах или, еще хуже, пойти на преступление, пролить кровь было не в его характере. Но за этими размышлениями кавалер упустил из виду другое, а именно – возможность уже известным ему образом, за спиной у Ратайчака, быстро и бесшумно покинуть старое крыло замка, чтобы избежать опасности оказаться запертым в нем. Но теперь было слишком поздно. Камердинер обернулся, поднял над головой горящую лампу, бросил вокруг испытующий взгляд. Глаза его остановились на ящике, где прятался Спини; Ратайчак подошел к нему и постучал молотком, бормоча:

– Разбить и сжечь, так и так все уж наполовину сгнило. И на дыре от сучка картонки нет. Видать, истлела. Или изгрызена…

Порассуждав так сам с собой, Ратайчак отправился на выход, за ним двинулся и Спини, однако незаметно прошмыгнуть мимо камердинера ему не удалось, и он оказался запертым в старом крыле – услышал лишь, как в главном холле задернули тяжелую портьеру, прикрывающую дверь. Все произошло так стремительно, что шанса улучить момент и жестоким ударом выиграть свободу Спини не выпало, так что теперь он обнаружил себя в одиночестве, в пользующейся дурной славой части замка, в тот миг, когда снаружи разгулялась стихия! Разумеется, наутро, если он станет колотить в закрытую дверь, его услышат, только надо придумать какое-то правдоподобное объяснение для вторжения сюда, но время есть и с этой стороны опасность ему не грозит. Тем не менее мысль, что ему предстоит провести здесь еще долгие часы, оказалась неприятной. Сырое зловещее место, и более зловещая тайна, похороненная внизу, по ту сторону лестницы… Спини стало так холодно, что у него зуб на зуб не попадал. Еще раз спуститься и исследовать механизм потайной двери? Зачем? Ему хватило и краткого взгляда – эти ужасные очертания под черным бархатом! Что может быть яснее? Явные свидетельства преступления! Только почему бы не скрыть его в море, отправить на вечное забвение, без риска разоблачения?

Что ж, и это понятно: преступник не рискнул спрятать концы в воду, не стал противоречить голосу совести, который часто потрясает душу и звучит в ней, и потому с помощью своего сообщника или соучастника укрыл ужасное нечто в собственном феодальном замке, прикрыл драгоценным погребальным покровом и зажег неугасимый искупительный огонь, дабы горел он и днем и ночью. Вот что такое красный свет Хохвальда!

После того как шаги Ратайчака стихли, кавалер вытащил из кармана пиджака прихваченный с собой и потушенный в библиотеке светильник, обул сафьяновые туфли и зажег свечу одной из остававшихся у него спичек. Свеча была толстой, из медленно горящих, и потому ее могло хватить еще на долгие часы. Спини начал с того, что осмотрел помещение, в котором находился. Недалеко от лестницы, ведущей вниз, обнаружилась еще одна дверь – она была лишь прикрыта, и за ней скрывалась еще одна лестница, но ведущая наверх. Решив лучше исследовать неведомое, нежели смирно сидеть внизу, слушая бушевание стихии снаружи и размышляя о жутком открытии (покойница, того и гляди, покинет место своего упокоения и призовет его к отмщению), Спини начал подниматься по массивным дубовым ступеням, почерневшим от времени, но в целом исправным. Лестница вела вверх по спирали и заканчивалась в похожем на зал сводчатом, но почти пустом помещении, которое в верхней части огибала деревянная резная галерея, на которую имелся доступ как снизу, так и сверху. Спини, однако, двинулся к следующей открытой двери, к которой поднялся на несколько ступеней, и прошел через череду высоких, по большей части сводчатых помещений с полом из обожженного кирпича – видимо, анфиладу комнат «старого замка», которые образовывали своего рода линию обороны от моря. Прочные дубовые ставни защищали здесь от ветра и волн остроконечные и полуциркульно-арочные окна с мелкой расстекловкой в свинцовых переплетах; задувающий сквозь внушительные и часто великолепные камины ветер шевелил свисающие со стен обрывки кожаной и тканой обивки, так что на ночном страннике оседали целые облака пыли. Лишь изредка попадалась кое-какая мебель, древняя, изъеденная древоточцем и близкая к разрушению, да из криво висящих рам за Спини порой следила пара нарисованных глаз. Миновав несколько подобных покоев, он, открыв запертую лишь на щеколду дверь, достиг покоя с восьмиугольным эркером, стены которого были оклеены кожаными обоями с золотым тиснением и украшены картинами, а пол – мозаикой, к тому же здесь стояла прекрасная старинная мебель, предположительно – остатки из соседних комнат. Спини решил, что это, вероятно, угловое помещение в старом крыле замка, так как с моря можно было видеть некий эркер, будто зависший над скалой, служившей в этом месте опорой замку, и его своеобразная форма полностью соответствовала очертаниям этого помещения. Со стороны суши старое замковое крыло соприкасалось с ренессансным, и вопрос был только в том, существовал ли между ними проход. Пока Спини раздумывал над этим вопросом, порыв ветра из жерла камина, перед которым он стоял, погасил его светильник и, прежде чем ему удалось отыскать свои спички, его сомнения разрешились – совершенно удивительным образом. Очень тихо открылась одна из дверей, ведущих в помещения, обращенные в сторону суши, – низкая и узкая, сильно проржавевшая, но, как оказалось, с хорошенько смазанными петлями, и вспышка молнии озарила проскользнувшее внутрь существо, отчего на мгновение кровь застыла у Спини в жилах. Высокая, в волочащемся по полу одеянии фигура – белая вуаль прикрывала ее наполовину – походила на призрака-мертвеца, впечатление еще усиливалось тем, что воцарившийся мрак усугубляли молнии, рассекавшие черноту за цветными стеклами эркера. И все же то был не призрак, ибо суеверный Спини, у которого от ужаса волосы встали дыбом и зуб на зуб не попадал, вдруг услышал вполне отчетливо произнесенные под белой вуалью слова:

– What, the dickens, keeps him away?[202] Где эту оглоблю носит?