Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 54)

– Ах, – сказала Ирис подавленно, – Зигрид меня пугает.

– Фуксия сказала бы: «Oh, bother Sigrid»[199], – произнес он слегка раздраженно. – Пойми меня правильно, – добавил он, поймав на себе полный укоризны взгляд Ирис, – я считаю, что Зигрид сейчас любезнее прежнего. Но лучше бы ей не огорчать тебя.

– Но она это делает! – воскликнула Ирис с болью. – И как же мне не расстраиваться, ведь она моя сестра?!

Хохвальд кивнул, глядя прямо перед собой. Что он мог на это сказать?

– Когда я вижу раздерганность Зигрид, то всегда думаю о том, не придется ли мне держать ответ перед моими просветленными родителями за то, что я сделала не все, чтобы спасти ее от нее самой. И все же, что мне делать, если она больше не доверяет мне, не понимает моих немых вопросов? Сегодняшняя Зигрид особенно огорчила бы маму, которая дорожила Зигрид, пожалуй, больше, чем мной, – заключила она печально и, неправильно истолковав взгляд Хохвальда, продолжила: – Я даже постфактум не ревную к маминой любви! Мне ее досталось много и точно не меньше, чем Зигрид. Но мне часто казалось, что мамины глаза светятся совсем иначе, когда она смотрит на Зигрид.

– А мои светятся, когда я смотрю на тебя, – сказал Хохвальд несколько нелогично, ибо ему приходилось скрывать восхищение перед этой чуткостью души.

Любовь не нуждается в изощренной логике, и потому Ирис растроганно поцеловала сильную руку, которая так мягко и любовно погладила ее по щеке. И тут она призналась ему, что кое-то услышала в библиотеке и что его слова, обращенные к Зигрид, удивили ее. Он невозмутимо ее выслушал и лишь после паузы дал ответ на напряженный взгляд.

– Речь здесь идет об одном деле, в которое мне не хотелось бы посвящать тебя, – начал он. – Как об нем проведала Зигрид, в данном случае неважно. Я и сам этого не знаю. И мне очень жаль, что ты услышала мою настойчивую просьбу к Зигрид ничего тебе не говорить, потому что, несмотря на риск озадачить тебя, породить сомнения, очень прошу – доверься мне в этом вопросе, моя Ирис!

– Ни слова больше, – ответила та без малейших колебаний, подняв на него ясные глаза. – Что-то не должно быть мне известно – этого довольно, и, думаю, ты достаточно хорошо знаешь меня, чтобы не сомневаться: я доискиваться не стану.

– Узнаю Ирис, любимую мою, прелестную жену, – сказал князь и склонился поцеловать ее чистый лоб. – Знаешь ли, любимая, что нет ничего благотворнее доверия?

– Хороша была бы любовь без доверия, – ответила Ирис нежно. – Как весна без цветов, как религия без Бога.

– Замечательная мысль, Ирис. Но человеку все же присущи людские слабости. Неужели любопытство, наследие Евы, не будет тебя мучить и искушать, неужели у тебя никогда не возникнут сомнения, мысль, что тебе сто́ит все же выведать то, о чем тебе знать не следует?

Она только теснее прижалась к нему.

– Откуда мне знать, какие искушения придут, Марсель? Но ради нашей любви обещаю тебе: если сомнение зародится, я приду с этим к тебе, чтобы ты помог мне преодолеть это искушение.

– Да будет так! – живо откликнулся Хохвальд. – Как так получается, что ты всегда находишь правильный выход?

Она улыбнулась сдержанно и счастливо.

– Потому что мои глаза ясны благодаря тебе, и, – добавила она, поднимаясь, – что касается возможного подозрения – это отвратительное слово, мы даже думать о таком не хотим, правда? Ибо мне вспомнилось к случаю из Шекспира: «Всегда в душе преступной подозренья…»[200]

Следующая ночь после душного вечера, когда ни малейшего освежающего дуновения не было даже на морской террасе, принесла сильную грозу. Компания, собравшаяся в Хохвальде, за исключением сказавшейся больной и потому удалившейся к себе Зигрид, засиделась на террасе допоздна. На зеркально-гладкой поверхности воды, противоестественно тихой для такой изменчивой стихии, сбоку от террасы, вновь появился загадочный красный свет, как рубин, выпавший из солнечной короны, и возобновилось обсуждение так и непроясненного феномена – со всех сторон прозвучало так много историй про лунный свет и призраков, что все наконец разошлись на покой с тем жутковатым сладко-зловещим чувством, которое нередко охватывает людей в старых замках.

Примерно через час разразилась гроза. Полыхнула молния, будто распахнулась огненная пасть, жаждущая поглотить мир, гром загрохотал, сотрясая замок до основания, белая пена волн вздымалась до медной крыши высокого центрального флигеля. В такую погоду и храброе сердце трепещет перед могуществом сил природы, а спокойствие, равно как и бдительность, сохраняют лишь постоянные жители побережья, привычные и к грозному рокоту моря, и к завываниям бури, и к реву прибоя.

Еще до того, как разыгралась непогода, Спини понял, что не в силах уснуть в предгрозовой духоте. Поэтому он снова оделся, открыл окно и решил принести себе из библиотеки новую книгу – легкое чтение, которое только сегодня доставила почта. Дорога до неисчерпаемо богатой библиотеки оказалась долгой и одинокой – видимо, уже почти все спали. Спини прошел широкими коридорами бесшумно, никого не побеспокоив, спустился по главной лестнице с лампой в руке и пересек главный холл. Дверь в библиотеку отворилась бесшумно, но Спини, вошедший в просторное помещение, заметил на другой его стороне мерцающий свет, падающий из широкой щели неплотно прикрытой двери, и услышал голос князя: он давал кому-то распоряжения по поводу доставок от разных поставщиков. По кратким, почтительным ответам Спини узнал голос камердинера Ратайчака. Тема для шпионажа оказалась не слишком интересной, однако Спини все же вполуха прислушивался, пока искал нужное издание на столе для чтения.

– Так! Похоже, на сегодня все, – подвел итог князь у себя в комнате. – Как будто гром? Послушай, Ратайчак, кажется, сегодня ночью погода будет из рук вон… Все ли ставни у нас заперты, флагшток убран?

– Так точно, ваше сиятельство. Буря движется в сторону моря, и это было заметно, уже когда господа отправились на террасу после ужина. Нам хватило времени все укрыть, а также занести в переднюю цветы с террасы.

– Прекрасно. Когда гроза придет, разбуди людей – никогда не знаешь, куда ударит молния. И еще одно, Ратайчак… Ты сделал маленький ставень?.. Ты знаешь, для бойницы.

– Так точно, ваше сиятельство. Закончил сегодня и надеюсь сегодня же и установить.

– Ах, вот это хорошо. Широкая известность «красного огонька» стала прямо-таки обременительной и ведет лишь к распространению глупейших суеверий и авантюрных догадок. Понадобится тебе помощь?

– Нет, ваше сиятельство. Это же совсем несложно. Два гвоздя, больше ничего, а если гроза разыграется, то ни единая душа и удара молотка не услышит. Так что нет, ваше сиятельство.

– Что ж, тем лучше. Пойти с тобой?

– Благодарю покорно, нет. Я не боюсь, милостивый государь.

– Нет, конечно нет, мой дорогой, чего там бояться… Люди тебе на пути не встретятся, и мертвые из гроба не восстанут. Я лишь не хочу тебя принуждать и охотно все сделаю сам. Если тебе неприятно, спокойно, не таясь, скажи мне.

– Ваше сиятельство всегда так милостив и добр. Но я с удовольствием займусь этим сам. Ваше сиятельство может опять разволноваться, а я – нет. Лучше мне сходить, фрау княгиня наверху уже печалилась из-за бури.

– И тут ты прав – обо всем подумал, мой дорогой Ратайчак. Ну что ж, доброй ночи. Благодарю тебя!

В следующее мгновение князь вошел в библиотеку со светильником в руке, – но Спини уже погасил свою свечу и укрылся за одной из тяжелых оконных занавесей. И рассердился на себя: к чему это, что такого уж невообразимого – прийти за книгой? Для него было не вполне очевидно, что инстинктивное желание спрятаться проистекало из того, что он с напряженным вниманием подслушивал беседу между господином и слугой. Однако, когда князь прошел через библиотеку и через некоторое время за ним последовал Ратайчак, озабоченно высматривая, не надо ли что-то напоследок привести в порядок, закрыть окно, Спини пришло в голову: «Хорошо, что меня не заметили, – теперь я смогу за ним проследить».

В подслушанном разговоре его заинтересовало, естественно, только упоминание «красного огонька». Прочее, про ставень, оставило его в высшей степени равнодушным. Однако конец беседы снова заставил насторожиться. «Ах, значит, хозяину дома известен источник “красного света”, а нам он преспокойно позволяет ломать над этим голову. Ну хорошо, я тоже желаю выяснить, в чем тут дело».

Шпионить за другими людьми – занятие все же не из благородных. Но ведь и Спини благородством не отличался. Он был гордый, заносчивый человек, поддерживавший внешний блеск любыми или по меньшей мере очень многими способами, которые не выдержали бы строгой критики: напрямую они не нарушали уголовных законов, но вердикта сословного суда чести опасаться все же следовало. Без дальнейших размышлений кавалер снял шлепанцы, засунул их в карманы своего пиджака и в одних носках бесшумно последовал за Ратайчаком, который открыл в холле шкаф, снял с крючка большой заржавевший ключ и вошел в дверь, которую Спини доселе не замечал, – ее прикрывал восточный ковер. Немного выждав, Спини тоже отклонил занавес и увидел, что камердинер оставил дверь незапертой и теперь зажигает светильник в большом сводчатом вестибюле. Потом он разглядел, как тот поднимает с пола продолговатую дощечку, молоток и несколько гвоздей, открывает еще одну дверь и исчезает за ней. Спини осторожно последовал за Ратайчаком и увидел, что тот спускается по крутой винтовой лестнице; на нее кавалер ступил все так же осторожно, хотя ступени были каменными и бояться шорохов и скрипа не приходилось. Лестница была из тех, что вы обнаружите только в старых замках: скользкая из-за проникающей влаги, обдающая идущим снизу затхлым ароматом сырости – он гнетуще действует на человеческие нервы и заставляет содрогаться до глубины души. Лестница вела в широкий, похожий на зал коридор, который на некотором отдалении поворачивал. Наверху своды сходились в стрельчатую арку, пол был покрыт потрескавшимися каменными плитами, а вместо окон массивную стену прорезали бойницы, обеспечивавшие доступ света и воздуха. Перекаты и журчание, доносившиеся сквозь эти узкие продолговатые люки в стене, дали знать Спини, что он находится в выходящей к морю части замка – в его старейшем нежилом крыле, именно в том, которое видно с морской террасы и откуда, согласно его расчетам, исходил таинственный красный свет. Широкий коридор, по которому сейчас шел Ратайчак, прежде, в бытность Хохвальда еще крепостью, служил караульней, помещением для охраны. Об этом говорили расставленные вдоль стен столы, стулья, деревянные лежаки, а также ко́злы для деформированных орудий давно минувших времен. По углам громоздился и другой старый хлам: ящики, сломанные стулья, рейки и так далее… Недалеко от выхода на лестницу стоял большой деревянный ящик, который следовало описать как скорее длинный и плоский, нежели высокий. Плесень покрывала небрежно приставленную к нему наполовину истлевшую крышку. Отдельно стоящие мощные, почти до потолка стенные шкафы с дубовыми дверьми, зачастую свисающими на петлях, и кое-как закрепленными полками еще отчетливее говорили о том, что когда-то здесь размещались дозоры; только один шкаф был закрыт, и Спини увидел, как именно его дверцу, которая, впрочем, тоже едва держалась, открыл Ратайчак и вынул затем три или четыре доски полки. Потом камердинер ступил в образовавшееся углубление – Спини услышал, как натужно сработал ключ или пружина, – и вместе с источником света бесследно исчез.